Хроники Пропавшего Человека

Я даже не знаю, как сюда попала. Просто открываю лаза, а уже на самой высокой точке города. Ни капельки не страшно.Сейчас все еще тепло, но холодный сентябрьский ветерок пробирается под ветровку. Не надолго, а лишь для того, чтоб приобнять меня за плечи. В этот раз записка была у меня дома. Прямо на столе. На ней лежал мой телефон, так что не заметить было бы довольно сложно. Сначала я подумала, что это Мама оставила список дел на сегодня, потому что болеть в начале осени — глупо. Но это не мой выбор. К моему огромнейшему сожалению, это был не список дел, а записка. Как этот придурок смог подкинуть мне ее в дом? Открыв ее, я узнала этот мелкий, не приятный почерк. У меня очень странное отношение к этому человеку — с одной стороны, он очень интересный, а с другой, меня уже раздражают его записки! Когда это все кончится?! Ну что ж, узнаем, что он еще придумал: « — И что мы будем дальше делать? — Я понимал, что она ко мне привязалась.Не как к интересному пациенту, а как к человеку.  — Вы — жить дальше, будто ничего и не случилось, будто меня и не было. А я… Я не скажу. — В этот раз, я сел прямо напротив нее. Нас разделял стол и холодные линзы очков.  — Ты же понимаешь, что просто жить дальше я уже не смогу. Ты сломал меня еще в тот день, когда появился в этом кабинете. — Живые глаза всего на одно мгновенье полыхнули грустью. Интересно. — Я больше не буду такой, как была…  — Никто не сможет быть таким, каким он был. Мы говорим другу „я вернусь“, но мы не возвращаемся, вместо нас всегда возвращается кто-то другой. Так же и вы, даже если бы в тот день пришел не я, а другой пациент, вы стали бы другой. — Она знала, что получит интересный ответ, поэтому сказала так.  — Ты опять это делаешь! — Вскочив, меряет комнату шагами.  — Делаю что?  — Ломаешь привычные взгляды на суицидальную молодежь.  — Угу, мне надо лежать на кушетке, и, обливаясь слезами, повторять „не знаю“. Я просто смотрю в корень. — И пытаюсь научить вас делать так же.  — Корень жизни? — В корень проблемы. жизнь — не дерево. — Я не смог сдержать улыбку. — А что есть жизнь? — Какой живой, детский интерес. — Жизнь — свеча. У некоторых огарок, у других ароматическая свечка, у третьих — церковная. — Наконец, она остановилась около своего стола, и открыв ключом одну из полок, достала бутылку дорогого вина. — О, да, сейчас самое время.  — А который час? — Без пяти осень. — Мне так весело! — Вот опять! — Она также достала бокал, налила себе чуть больше половины. Как не гостеприимно. Но ничего, мы не гордые. Дождавшись, когда она поставит бутылку, я взял ее в руки. — Тебе еще рано пить! — А вам уже поздно. — Несносный мальчишка! — Вино вернуло мое уже собравшееся уходить, хорошее настроение. — Я бы не сказал. — Для чего мы живем? — Сказала, отпив половину налитого. — Вы спрашиваете так, будто я и есть Бог. — А ты он и есть? — Если да, то меня нет. — Как же смешно. — Жизнь состоит в том, что бы гореть. Гореть, но не обжигать других. Гореть, что бы светить. — Голос сел. — Вот я, например, так не умею. Вас обжег. Её. Её родителей. — А мне кажется, что ты для меня светил. — Улыбка, ответ. — Хорошо, если так. — Что еще ты мне скажешь? Давай, доломай. — Она переняла у меня привычку улыбаться, когда говорят о грустном, Молодец. — Я хочу, чтобы после этого разговора, вы забыли про меня. Не было никакого меня. Хочу сообщить вам, что не вернусь. На билет туда-обратно денег не хватило. — Поставив бутылку, я подошел к двери. Остановился. — Да и на билет туда, пришлось свечку продать. — Последний, прощальный взгляд в глаза. — Я не нужен вам. Интересен, но не нужен. Прощайте. — Пока. — По щеке скатилась слеза, а говорила, что светил. Обжег. Всю душу ты ей обжег, дурак.» Он впервые с ней попрощался. Но это оказалось не всем. Записка продолжалась: «Следующая часть письма посвящена именно тебе. Прости, что так долго скрывал это, но я тут. Я это и есть ты. К психологу нас послали, из-за того, что дочь приходила домой из школы и смотрела в потолок. Просто смотрела. Я не хотел вредить тебе, поэтому лежал без дела, любое действие повлекло бы за собой еще большее расстройство. Я знаю, читал. Скоро нас заберут в здание с желтыми стенами. Будут колоть уколы, которые ты так не любишь. Психолог уже написала на нас доклад, нельзя винить ее за это, ведь это работа. Я знаю, что ты будешь делать. Если ты готова, то давай сделаем это сейчас, а? Хочешь, могу в последний момент „сесть за управление“, тебе даже больно не будет. Если мне не веришь, то посчитай листы в своем блокноте. У тебя нет привычки их вырывать, а сколько не хватает? Ровно 18 штук. Пересчитай. Я выиграл для тебя время красивой болтовней и разрушением одной жизни. Как это — жить? Я не могу читать мысли, поэтому, если готова, напиши на обратной стороне листка, и отдельный листик оставь маме. Она тебя любит. Меня — нет. Как напишешь, просто сядь, и закрой глаза. Спасибо за все, родная Соня. Я, кстати, Женя, мне 25 и да, так может быть. Рад знакомству.» Я не могла в это поверить, но в блокноте действительно не хватало 18 листков. Есть только два выхода: смерть или психушка. Да, лучше умру, чем буду жить такой жизнью. Написав записку маме, я действительно села, и как мне показалось, закрыла глаза всего на секунду. А теперь стою тут. На самой высокой точке города, с листком и ручкой в руке. Мне совсем не страшно, он ведь обещал, что больно не будет. Взглянув последний раз на город, на небо, на пожелтевшую траву под ногами, я села и написала: «Готова, спасибо, что не хочешь мне навредить.» И я закрыла глаза, закрыла, что бы больше никогда не открыть.