Утренняя почта

Простынь запуталась вокруг ног. Ей приснился плохой сон, в котором ее подвесили за ноги и собирались начать издеваться. Видение не имело бы сексуального подтекста, если бы среди прочих пожирателей, оборотней в состоянии трансформации, целого десятка разновозрастных Волдемортов не стоял, скрестив руки на груди с самым холодным и презрительным из своего арсенала выражением, Люциус Малфой. С момента эпизода пленения и пыток прошло всего пять лет. Как самый настоящий маг чистейших, как незамутненная слеза феникса, среди самых чистых кровей, он совсем не изменился. Она не знала его моложе сорока лет. Но на сей раз образ был как на одной из картин менора. Юная девушка готова была проклясть дату своего рождения. Язык не поворачивался назвать его человеком. Это было бесконечно возвышенное и прекрасное существо. Наблюдать за лицом Люциуса и сейчас было ее любимым занятием. Рядом с ней он становился эмоционален. Она частенько считывала его мысли и желания просто по выражению лица, пытаясь упредить и не вызвать недовольства. Он улыбался намного чаще и искренней – вокруг внешних уголков глаз возникала легкая сеточка. А вот привычка к ношению безэмоциональной маски сыграла хорошую роль. Ни одна морщинка не бороздила лоб, вокруг рта не залегли складки. Его возраст был в другом: жизненных принципах, развитом деловом чутье, зрелых чувствах, лишенных предрассудков. Чувствуя, что ужас сковывает, сердце колотится, но фарс просто не может быть явью, она через силу открыла глаза и вознамерилась сесть. Но не ту-то было: на животе лежала большая, горячая ладонь… мужа! Ее мозг, тело, не устающее отвечать на его близость, ликовали. Она не прекращала находить преимущества нового образа. Ее радушно принимали во всех домах враждебной прежде стороны. Семейство Поттеров, в особенности Гарри, интересовавший ее значительно больше, чем оскорбившаяся за брата Джинни, пришли к заключению, что все не просто так. И она перестала «жить во грехе». Стараясь не шевелиться, с бесстыдной целью полюбоваться на него спящего, она повернула голову. Скользнула взглядом по бесконечно совершенным скулам, четкому, волевому подбородку, прикрытым векам, спутанной кисее густых светлых ресниц. И ниже, по груди – широкой, гладкой, лишенной растительности, животу – плоскому, рельефному даже в расслабленном, сонном состоянии, и, черт бы ее побрал, по неистребимой утренней эрекции самого гармоничного, с какой стороны ни глянь, члена. Она завидовала сама себе. Но, чтобы перестать испытывать жгучую зависть, требовалась сущая малость: выскользнуть из-под его руки и разбудить поцелуем. Тогда несколько секунд можно будет наблюдать за подобной завистью и неверием на его лице. Потом он соберется и станет действовать согласно четко распланированному дню, в котором каждое утро начиналось с нежности, с плавящей кости нежности и маленькой гибели нейронов, перед тем как вспыхнуть тысячами новых связей.

***

Она не боялась собственной свадьбы. За всю жизнь приходилось побывать на нескольких волшебных и маггловских свадьбах, отличающихся друг от друга только антуражем. Больше всего прочего, и не напрасно, ее заботило введение в род. Заключение магического брака было варварским ритуалом с принесением, по сути, кровавой девственной жертвы на родовом камне. Засвидетельствованием чистоты таинства занимались ближайшие родственники новобрачных – родители с обеих сторон. Мракобесие сродни вывешиванию красных простыней из окна. Но Гермиона страстно желала этого. Она даже была готова, удушив свою совесть, привлечь к исполнению обряда собственных родителей. Хотя ей, как магглорожденной волшебнице, подобное претило. Родители со стороны Люциуса оба были мертвы. Но не это становилось главным препятствием. Она слишком давно была не девственна. И если после брака с Роном она еще могла так сказать со смехом, то Малфой разбудил в ней такую женственность, чувственность и вкус к плотским наслаждениям, что она порой ощущала себя слишком порочной. В общем, проблема была… И обойтись было никак нельзя! Ей так хотелось добиться полного объединения двух существ. Мимолетного, яростного слияния, наступающего в момент близости было мало. Она хотела чувствовать его постоянно, ощущать эти разрушающие границы личного узы. Чтобы без слов знать, в чем он нуждается каждую секунду. А в основном чтобы быть окончательно уверенной, что нуждается он в ней. Почему мало было слов и действий? Да потому, что, раз попробовав, попадаешь на крючок этого тяжелого наркотика. Испытывать такое единение с любимым человеком, что чтение мыслей не идет ни в какое сравнение, – чтение чувств, сочувствование и сопереживание. Настоящее волшебство! Он готов был к заключению союза сразу после состоявшегося развода Гермионы. Потупившись, чтобы не выдать своего нетерпения алчностью во взгляде, она легко согласилась, что сделать все следует честь по чести, чтобы не ударить в грязь лицом. Пока не поняла и не осознала каждым уголком души, что бы она хотела получить от этого брака. Не фамилию, нет… Ожидание затянулось. Долгие вечера ранней осени с ужинами в саду под визгливые крики невероятно красивых белых павлинов, которых он лишал голоса с недовольным выражением после третьего мяуканья, продолжались в богатейшей библиотеке менора. Гермиона знала, что он просеивает информацию и в те дни, когда дела позволяли работать, не выходя из дома. При свете проведенного электрического освещения, работающего от ветряков, а иногда при магических невыгорающих свечах они разворачивали старинные опасные фолианты, погружающие в мир древней родовой магии, который она не без ужаса, но и с удовольствием, как любую новую информацию, открывала для себя. Однажды она аппарировала из Министерства прямо к дверям, залетела в дом, скидывая туфли на ходу, кинулась бегом через просторный, помпезный холл и ворвалась в библиотеку. Люциус сидел, удобно подобрав под себя ноги. Тончайшая белая майка контрастировала с золотистой после недели на побережье кожей. Она до сих пор не могла поверить, что они нагишом валялись на уединенном пляже возле домика на побережье, огражденного магглоотталкивающими чарами, а кожа самого белокожего из потомственных аристократов способна в случае прямой угрозы для здоровья вырабатывать меланин. Гермиона замерла и задохнулась: она видела его разным, всегда желанным, но не таким. В задумчивости он заплел волосы в две косы. Первобытный вид воинственного викинга порождал каскад самых разных желаний. Он потянулся, растопырив пальцы на ногах и руках, улыбнулся и поманил ее: – Ну же, ведьма! Бежала, бежала и остановилась. Передумала? – Н-нет… – Гермиона покраснела. Она настолько по-разному чувствовала себя в эти моменты. Иногда была раскованной ведьмой, той самой ведьмой из детской сказки, что с хохотом зависает на метле над испуганным путником, а он, краснея, лицезреет голые девичьи ноги под вздымающимся платьем да всклокоченные волосы на ветру. Иногда же она бывала маленькой девочкой, не знающей, как выразить накопившиеся чувства. И вообще не знающей ничего кроме дружбы. Не понимающей, отчего сердце колотится, как в предвкушении экзамена, который обязательно сдашь, но страшновато все равно. На этот раз она подошла и скромно присела рядом на краешек диванчика, который был не раз испробован и утвержден как годный для внезапных страстных порывов. Да, они кощунствовали в библиотеке, и «Сборник простейших родовых проклятий» – книгу большого формата в мягкой кожаной обложке, которую она не только читала, но и подкладывала себе под попу, она особенно полюбила. – Как дела? – буднично спросила Гермиона. – Все оказалось проще, чем я думал, – отвечал Люциус с каменным лицом. – Ага! – согласилась Гермиона. Она повернулась, крепко ухватила его за косы и в полной тишине покрыла лицо поцелуями, карабкаясь на колени. Он ответил, прижимая ее с силой, размазывая по своей груди так, что ребра трещали. – Будешь моей, только моей! – Буду, буду, если не задушишь!

***

Раз она уже была в длинном белом платье, с головой, покрытой фатой. Но она не чувствовала себя чистой. Заключая брак с Роном, она не думала особо о целомудрии. Министерский документ не предусматривал ограничений. Она успела испытать момент короткой, обжигающей первой близости, и второй, и третьей, и все с тем же эффектом ожога, непонимания, разочарования в себе. Вечер окончился. Люциус церемониально вывел ее из сада, где по традиции происходило торжество, но, только переступив порог дома, он подхватил ее на руки и понес в мрачные подземелья родового гнезда, которых она побаивалась. Гермиона раньше не видела ни одного родового камня. Перед ней предстал алтарь испещренный рунами. – Что будем делать? – он так и не посвятил ее вероломно в тонкости предстоящего действа. – Займемся любовью. – Это же не решает… – Возможно… Но всегда уместно и предполагается в первую брачную ночь. – Люциус! – Гермиона?! Это всего лишь кусок скалы, наращивающий и аккумулирующий магию поколениями, но он изначально обработан руками человека и ничего не решает. Это – проводник, мощь родового гнезда, но не более того. Своей женой считаю тебя я, а не камень. Она стояла, открыв рот от удивления. И она не закрыла его, потому что Люциус со смехом прижался к ее распахнутому рту, ловя нежные обкусанные от волнения губы. Он освободил ее от одежды. Кожа молодой женщины опалесцировала в мрачном зале. Она покрутилась растерянно у каменной глыбы и присела на ее краешек. Малфой с серьезной миной несколько раз поцеловал ее, твердой рукой развернул лицом к камню и уложил на него грудью. Поверхность была достаточно гладкой и не то чтобы холодной, она на удивление быстро разогрелась до приятной температуры. Он двигался медленно и аккуратно, ей даже захотелось подогнать, напомнить, что можно быть менее сдержанным, но, очевидно, правила должны быть соблюдены. Ухо опалил его низкий чуть задыхающийся голос. Уж чего-чего, а лекции она не ожидала! – Весь ритуал, безусловно, направлен на угнетение воли девушки. Она не знает, чего ждать от мужчины, испытывает мучительный стыд от присутствия своих и чужих родителей. Ощущает боль. Получает знак сродни клейму. А после, если она еще выходит из ситуации со здравым рассудком, то начинает понимать, какие муки приносит ей заключенный союз. Она не может быть вдали от мужа долгое время, агонизирует от боли, причиняемой его изменами, теряет себя от его холодности, если чувства вдруг остывают. И ты все еще хочешь этого? В нашем патриархальном обществе у меня несколько больше преимуществ. Я почти ничего подобного не буду чувствовать, не так остро. Здесь я побеждаю тебя и присваиваю, как трофей. Во власти его голоса, жестоких, но правдивых слов она собирала силы для одного слова: – Да! – Но почему? – Потому что я доверяю тебе! Я люблю тебя! Ей показалось, что последние слова она несколько скомкала и выскулила. Непрерывное, размеренное трение сделало свое дело. Глубокие, томительные ощущения накатили изнутри, мягко заполнили, она почувствовала, как раздаются кости, как она превращается в замкнутую на себе, зацикленную на пульсирующей бездне безвольную дуру, не отделяющую себя от своего любовника, своего мужчины, мужа… А энергия течет, разливается и путается. Внезапно он укусил ее за плечо с такой силой, что она вскрикнула и ощутила теплые капли, потекшие по руке. – Эй! Больно же! – она попыталась вывернуться, но Люциус и не держал ее. Ничего не соображая, она уставилась на мужа. – В данном случае больно и мне! С насмешливым прищуром он укусил себя за запястье с хрустом, так, что через багровые следы от зубов проступила кровь. Гермиона чувствовала накатывающую дурноту, но немыслимым усилием воли собралась. Он собрал и смешал кровь на поверхности камня. Ужасный коктейль подношения впитался, а на руке, на месте укуса, вырос изящный узор браслета, переливающегося живым серебром, но вросшего в кожу. Глотая слезы, давя смех, она поковыряла ногтем точно такой же отпечаток на его руке. – Удалось! Ха-ха… о-ох! Удалось… – М-да, варварство, конечно, но это называется равнозначный союз для тех, кто свободен от предыдущих и вступает в него по праву и по доброй воле. Идем отсюда, место не романтичное!

***

– Проснулась? И дыры сейчас на мне проглядишь! – Имею право! – Смотри, но так нечестно! – А ты вечно кидаешь на меня руку! Рука у тебя тяжелая. Но ты кидай, кидай, укладывай… Мне очень хорошо! – Между прочим, я делаю так последние полторы недели. И я даже знаю, кто меня так тянет. – Кто?! Она вытянулась словно солдатик, прислушиваясь к себе. Месячные должны были прийти приблизительно через два дня. – Ребенок… – Ребенок? – повторила монотонно Гермиона, не помня себя от счастья. – Ты – ребенок. Я отменяю свое собственное определение. Ты не женщина, а беспомощный ребенок. Кто у нас вдруг вспомнил о существовании чудных русских солений? Стала ненасытной, как кошка? А это? – он погладил чуть болезненную, напряженную грудь. Гермиона со священным ужасом следила за его рукой, ощущая проснувшийся вечный голод, желание. А он уже расслабленно поглаживал низ ее живота, прикасаясь время от времени губами. – Как ты думаешь, кто там? – спросила она, синхронно гладя его по голове и зарываясь требовательно в волосы. – Мальчик. Хочешь поспорить? – Нет. Ты все равно выиграешь!