Тигрица

- Если ты думаешь, что это приятно мне, - Мастер Войны достал из рукава сигарету, прикурил, выпустил дым из остро прорисовавшихся ноздрей, - Ты ошибаешься, капитан. Но так вышло, теперь мы родичи. Панченко в который раз нервно одернул обшлага форменных рукавов. - Родичи, ты так это называешь? Так вышло? Совратил мою дочь, мерзавец! Гертаец замер. Казалось, и дым замер тоже, и складки церемониальных одежд легли тяжело, как чугунные. - Одумайся, капитан. Как можно совратить женщину? Панченко сделал шаг вперед. На его щеках полыхали красные пятна, на сжатых кулаках проступили вены. - Я одумаюсь, когда ваше белоглазое отродье исчезнет с лица галактики! Мастер Войны потянулся навстречу; неподвижное, как стеклянное лицо, за ним – ярость… Но – опустил взгляд, развернулся и пошел прочь. - Будет непросто, - бросил через плечо, отщелкивая в сторону окурок. *** - Ну, как поговорили с папой? Алинка обняла Мастера за талию, вжалась носиком в шею. Он провел кончиками пальцев по остреньким позвонкам. - Поговорили. Она отстранилась и уставилась прямо ему в глаза. - И? Мастер Войны отвернулся. - Все живы, но хорошего ничего. - Блин… - выдохнула девушка. – Ну как же так, а? - Так, - ровно отозвался Мастер. – И мира не будет. - О господи, да почему, почему? - Твой отец был в плену у йертайан. - С чего ты решил? Мастер Войны обнажил запястье, провел по нему кончиками когтей. - У него шрамы. Он скрывает их, но я видел. Он не простит никогда. *** - От чего у тебя такие шрамы, Коля? Ирма с опаской тронула причудливо извитые рубцы, уродующие тело мужа. Они шли от повздошины к подмышкам, и ниже, к паху, да и в паху тоже, и по шее, и по внутренней стороне бедер. Будто под кожей застыли отвратительные тонкие черви, глодавшие его плоть. Николай отвернулся. - Я на Дальнем Востоке служил, Ирма. В девяносто шестом. И напала на меня тигрица… Ирма с тревогой наблюдала, как на скулах супруга заходили желваки; он переменился в лице так, что стало страшно. - Р-разодрала всего… А еще курсант со мной был… насмерть… Здоровая такая злющая кошка… лютая… - Господи, Коля… - Она бешеная была? - Бешеная, Ирма. Бешеная… *** - Курсанты Макарова Марина и Панченко Николай! Сегодня вам предстоит первый боевой вылет на космолете класса «Стриж» на патрулирование космоса. Задача сложная и ответственная. Вашим наставником станет капитан Егоров. Массивный седой Егоров коротко кивнул, и Николай кивнул в ответ. Вот оно! Первый вылет – настоящий, не учебный! В груди защемило сладко и остро – предвкушение адреналина, возможно – боя, и точно – победы! То, ради чего он семь лет постигал азы летного мастерства, просиживал ночи за учебниками, изнурял тренировками тело, до крови из глаз рубился на тренажерах… И – с ней! С Маришкой! Она нравилась ему давно. Белокурая, невысокого роста, кругленькая девушка. Ее неторопливые движения, широко распахнутые серые глаза, милая щербинка меж сахарных передних зубок… Все это казалось прелестным, очаровательным. Николай любил стоять рядом, вдыхать запах ее тела – свежий, легкий, цветочный… Он хотел ее, да. И теперь – вместе в космос, в полет, к подвигам! - Занять места, - скомандовал Егоров. – Первый пилот Панченко, я вторым номером. Штурман Макарова. Готовность нулевая. Стартуем. Вылетели. Стандартный патруль длился четырнадцать часов. Через шесть Николай в первый раз зевнул – украдкой, стесняясь Егорова. Но от старого наставника ничего могло скрыться. - Отставить скуку! - Есть оставить! - Вольно, курсант. Николай распрямил спину, потянулся с хрустом. - Есть вольно… Поговорим? Дмитрий Иванович, а как вы третью звездочку заработали? - О, было это отсюда далеко… - чуть помолчав, ответил Егоров. – За Поясом Разрухи, что у Мицара. Знаешь такое? Вот… летел я со штабным поручением, и тут вижу – корабль ихний, гертайский, ну. Золотой корабль, огромный понял? Значит, важная птица. Я орудия к бою… И тут смотрю – летит патруль вражеский мне навстречу, тройкой. Обсели, ведьмы. Палят… - У них правда девушки воюют? – подала голос Марина. – Ну, в смысле: одни девушки? Егоров сплюнул. - А хрен их разберешь, так-то они одинаковые. Да маски эти еще, морды закрывают. Короче, подбили меня все-таки. А я в катапульту – а корабль на таран… Как нашли меня потом, ума не приложу, катапультировался. Но золотую шкурку я тому врагу крепко попортил… за что и звезду ношу с гордостью! – он кивком указал на сияющий нагрудный знак. - Что это? – тихо сказала Марина. - Корабль… - после секундного сомнения ответил Николай. Это и впрямь был корабль. Старинное мицарское барахло, еще на протоновой тяге. Огромный цилиндр корпуса был изъеден вмятинами от астероидных атак, а в борту зияла пробоина, как укус акулы. Проверили сигнал. - Дохлый, - сказал капитан Егоров. – Надо же, валяется в космосе такой кусок… говна, прости господи, и никто его не уберет. Мицар, одно слово. Ленивые, как я не знаю что… - Ой… Из бреши в борту мертвого корабля показался темный щучий нос гертайского крейсера, оплетенный золотыми прожилками. - Засада! Орудия к бою! Капитан Егоров рванул на себя ручки огневого пульта, а Николай налег на рычаги, уводя катер с прямого курса на смерть. Но было поздно. Коммуникационный экран вспыхнул, и на нем проявилась золотая маска, в прорезях которой мертвенно белели страшные глазища с вертикальными зрачками. - Воссияет навеки Белое Солнце йертайан, - раздельно сказала маска протяжным низким голосом. И был взрыв. *** Егоров умер первым. Две девчонки, вот прямо девчонки, которые могли бы на Гее ходить разве что на первый курс или даже еще в школу… пересмеиваясь и стрекоча что-то по-своему, заволокли его в отсек и подвесили за ноги. Руки связали тоже – и растянули. И – сели на корточки рядом - два комка пестрых тряпок. Закурили. Девчонки как девчонки: заплетенные в косички длиннющие волосы, у одной – красные, у другой – белые. Никаких масок. Тоненькие личики, огроменные глаза. Девчонки… Панченко открыл глаза. В голове все вертолетило, в носу противно засохла кровь. Мразь в золотой маске превратила новенький катер в груду металлолома единственным прицельным залпом… Его сознание погасло вместе с системами жизнеобеспечения корабля, и теперь… Теперь он был в клетке. Здесь, внутри мицарской руины, оказывается, оставалась пара живых отсеков, которые были оборудованы под каземат. Внутри каземата стояли самые настоящие клетки из ржавого прутка, метра два на два. Рядом, стенка в стенку. В одной их них лежал он, Николай Панченко, в другой без чувств – Марина… А капитан Егоров был подвешен вниз головой, и около него сидели и курили две гертайские девки. Одна из них увидела, что Николай очнулся. Легко поднялась и подошла. - Твой капитан, - сказала, чудно выщелкивая согласные. – Звьезды, - она показала рукой у груди, мелькнули какие-то колечки, побрякушки. – Моя матерь. Там погибла. Звьезды… он получил за это. Теперь он получит смьерть. Они разрезали Егорова от паха и до горла, две девчонки в пестрых одеждах, пересмеиваясь и переговариваясь между собой. Разрезали и растянули кишки, разворотили ребра, как два кровавых крыла. И забили наградные звезды в перекошенный агонией рот. Марина вжалась лбом в плечо Николая. Она не плакала, просто смотреть туда было невозможно. И слушать. Он зажимал ей уши, чтобы не слышать отвратительно влажные, мясные звуки и хруст костей. Но слышал сам. А потом они ушли. Девочки. Пересмеиваясь и чирикая между собой. Труп, словно туша на скотобойне, висел вниз головой. В тишине было слышно, как в пол бьют капли стекающей крови. Кап, кап… Было темно, и пахло металлом – то ли от крови, а то ли от ржавых прутьев клетки, в которой курсанты, вылетевшие на свой первый подвиг, сидели, как животные. - Марин… - позвал Николай. – Иди сюда. Она поднялась на корточки. - Не могу… решетка же. - Дай руку. Они сплели пальцы. - Обними меня, Коля, - тихо сказала девушка. Мягкая округлая грудь прижалась к его груди. Он погладил Марину по боку. Тело было горячим. - Мы умрем, да? – спросила Марина. - Бороться будем до конца, - ответил Николай. – Будем бороться. И другие патрули… Нас спасут. Помолчали. Он гладил ее руку и думал о том, что было бы, если… - Ты мне нравишься, Марин. – наконец сказал Николай. Она вскинула на него заплаканные яркие глаза. Ресницы потемнели от слез и четче обрисовали контур глаза. В темноте зрачки расплылись, стали огромными. Он протянул руку, обнял девушку за спину и осторожно поцеловал, ощущая губами соль. Губы были горячие, припухшие от рыданий, робкие. Николай целовал, задыхаясь, и не мог насытиться, Марина отвечала вяло, нерешительно. - Давно нравишься… ты красивая, Марин… - Коля… - шептала девушка, - Коля, не надо… Не здесь, Коля... Он не мог остановиться, желание иссушало его. В паху бешено ломило и пульсировало, возбуждение стало нестерпимым, до боли. Кровь глухо ломилась в виски, и Николай Панченко прикрыл глаза, надеясь унять это беспокойство. Тщетно. - Марина… Я хочу… - У меня парень есть, Коленька… - всхлипнула девушка. Панченко оторвался от ее губ, глаза у него были бешеные настолько, что девушка ойкнула и отпрянула. - Где он – парень? А если не будет уже ничего больше? Ничего, понимаешь? Вот так будет? – он дернул подбородком в сторону распятого капитана. – Мариночка, ты послушай. Они же бабы… А если ты забеременеешь? Пожалеют же, отпустят. Такие случаи были, помнишь, мы проходили по военной психологии? Бабы… - Коленька… Он уже не слышал и не слушал. Торопливо потянул вниз застежку ее комбинезона, резко дернул бюстик, высвобождая грудь — тяжелые белоснежные полушария с темными крупными сосками… Вжался лбом в решетки поймал губами мгновенно затвердевшую ягодку, сжал. В паху ломило. - Коля, Коля… - стонала Марина, вцепившись в его волосы. А он тянул застежку дальше, ниже, и уже касался пальцами жесткого руна на ее лобке, а потом – горячей, влажной мякоти, в которой ждало маленькое, твердо напружиненное. Снова нашел губами губы, потянул вниз свои форменные брюки. - Мариночка, милая… Хочу тебя… Он поднялся на ноги и потянул ее за собой. - Давай, вот так, повернись… Ее полные ягодицы белели в темноте, прижатые к решетке. Николай огладил девушку по спине, стиснул член у основания и вошел. - Коля… Он вцепился в ее бедра, с силой натягивая на себя, вбиваясь. Горячо, горячо… Он чувствовал, как его заливает влагой, запах женского тела, желания стал одуряюще сильным. Панченко застонал, выгибаясь, его бедра работали в бешеном темпе, как движок «Стрижа», летящего в дальний космос… - Мариночка… Напряжение стало безумным, Николай дрогнул всем телом, прижимая девушку крепче, крепче к себе… И увидел с другой стороны клетки неподвижную высокую фигуру в темных одеждах. Черные волосы обрамляли волевое, породистое лицо с высокими скулами, идеальной линией рта и совершенно белыми глазами. Он кончил, не отрывая от них взгляда. И уже потом увидел, как за гертайкой появились те девчонки — встревоженные, напряженные, застывшие, как свечечки. - Этих ко мне, - выговорила белоглазая. Черт побери, он узнал этот голос. *** Потолок был низкий, шел под углом, и весь был забран звездами – теми самыми, которые полагались земным пилотам, сбившим корабли гертайского противника. Все прочие поверхности отделаны мозаикой, инкрустацией: золото, драгоценности, кость… не хотелось думать, чья именно. Сюжеты предсказуемы – расчлененка, выписанная с необыкновенным чувством. Девочки резали мальчиков. Мальчики были в геянской летной форме. Девочки – в золотых масках. Нагие. Посреди комнаты стояла громадная кровать, крытая черными шелками. - Разденься весь, - велела гертайка. Он рассмотрел ее – высоченная, очень красивая надменной ледяной красотой, величественная баба, видимо, уже в годах. Николай стоял перед ней в спущенных штанах, Марина плакала, кусая губы – она была в расстегнутом комбезе, мокром в промежности. Плакала, пряча глаза. - Я не повторяю, геянин. Голос был низкий, тот самый голос. Привыкший отдавать команды, которые исполнялись немедленно. В подтверждение слов гертайка подняла руку с длинным, чуть изогнутым темным клинком – откуда только взяла? – и медленно коснулась ключицы Николая. Марина вскрикнула. Николай омертвевшими руками принялся расстегивать пуговицы. Марина, помедлив, взялась за замочек застежки. Теперь они стояли перед ней голые. Она была задрапирована от горла до пят. Смерила взглядом. - Ложитесь. Ткань была горячая и скользкая, как живая. Панченко вспомнил растянутые кишки капитана Егорова и поежился. - Делайте. Гертайка, не выпуская меча, всунула в зубы сигарету, прикурила. Дым был приторно-сладкий, тяжелый. Она пыхнула точеными ноздрями и нахмурилась. - Я не могу, - хрипнул Николай. Там, где только что был жар, стало холодно и мерзко. - Можешь. Прислонила клинок к стенке и разомкнула застежки на шее сзади. Одежды опали разом, и Панченко зажмурился. Тело гертайской ведьмы было совершенным. Белое, как алебастр; под кожей сплетались легкие мышцы. Маленькая грудь с нежными розовыми сосками, широкие плечи, тонкая талия с прорисованным рисунком пресса. Голый лобок. Длиннющие ноги – в черных носках под колено. Она встала коленом на ложе. В зубах сигарета, в руке меч. Белые глаза смотрели неотрывно. - Делай. Он стал гладить Марину ледяными, деревянными руками. Девушку колотило мелкой дрожью. Гертайка смотрела. - Плохо, - наконец сказала она. А потом он смотрел, как она насилует девушку, которую он только что любил. Гертайка положила Марину лицом вниз, крутнула в жгут собственные волосы и обвила ими шею несчастной. Николай видел, как сильная ладонь с острыми черными когтями оглаживает ягодицы лежащей, раздвигает складочки, влажные еще после него… и его колотило мелкой дрожью. - Даже не думай, что успеешь взять клинок, - медленно сказала гертайка, входя в Марину двумя сомкнутыми пальцами – и еще двумя – в зад, растягивая. – Еще никто не успел. Она потянула за волосы; утопленное в шелк лицо Марины с зажмуренными глазами побагровело. У Николая внутри все горело от ощущения стыда и безнадежности, но взгляда он оторвать не мог. Пальцы двигались все быстрее и быстрее, скрутка волос обвилась туже… И девушка начала кончать. Это было страшно. Волны настигали ее раз за разом, пока не превратились в конвульсии, сотрясающие тело. Марина хрипела, из безвольно раскрытого рта текла вязкая слюна, по бедрам - кровь, а она выгибалась снова и снова. - Здесь есть точки, на шее, - говорила гертайка. – Смотри. И он смотрел. И чувствовал, как у него встает. Натешившись с Мариной, гертайка повернулась к нему. Девушка лежала, закатив глаза, губы были синие, лицо набрякло темной кровью, а по телу все еще проходили длинные судороги. - Я могу сделать тебе хорошо, - хрипло сказал Николай. – Я могу. - Нет. Он протянул руку и коснулся ее плеча. Кожа была горячая, как огонь. - Я Мастер Войны, воплощенная смерть, - раздельно произнесла гертайка, перехватывая меч рукоятью вперед. – Я не чувствую ничего. Даже в этих точках, - она протянула руку и провела когтями от солнечного сплетения к напряженному члену Николая, и возбуждение стало невыносимым. – Но мне нравится смотреть. Иногда. Потом все смешалось в сплошную красно-белую круговерть. Изрезанный, задушенный, располосованный снаружи и изнутри, он кончал без остановки, раз за разом, так, что квазары взрывались в глазах. Плакал, кричал, просил пощады, один раз даже кинулся драться – женщина ответила легко и молниеносно, и от удара в горло он задохнулся снова, его рвало; потом гертайка снова переключилась на Марину, и заставляла его делать с ней такие вещи, которые Николай не мог себе представить и в страшном сне. Внимательные неподвижные белые глаза следили за каждым движением и вздохом, будто пытались вобрать в себя ощущения, которые были неведомы этому страшному существу чужих звезд… *** Их нашли через четыре дня в этой мицарской развалине. Трупный смрад к тому времени стал оглушительным, Николай истекал кровью, а Марина… она сошла с ума от гипоксии и только плакала и говорила, что скоро поедет в Белоозерск, на пляж… Потом был медотсек, плывущие над головой осветительные лампы и тихие переговоры медиков про гертайскую заразу в ранах, от которой свести шрамы будет невозможно. Так и оказалось. Теперь у капитана Панченко было двенадцать звезд, но и они своим сиянием не могли затмить пылающую в нем ненависть. *** При виде госпожи Мастера Войны Алинку охватывало сложное и волнительное чувство. Великая праматерь, давно отошедшая от дел и ведущая уединенный образ жизни, была великолепна и по сей день. Годы не нанесли урона ее облику, разве что сильнее прорезали морщинами властный лик. Но выправка, рост, широкий разворот плеч, струна талии… И безупречно холодный лед белых глаз. Она еще могла быть опасной. И была. В любой момент. Мастер Войны отчетливо робел перед ней. Праматерь простерлась на кресле, положив ноги на столик – до боли знакомая поза. Алинка улыбалась уголками губ, но в открытую умиляться на великую воительницу не смела. Госпожа Мастер выпила кофе – этот напиток оказывал на любого гертайца, даже рожденного от Черных Линий, примерно такое же действие, как валерьянка на кошку. Она с чувством курила, уложив меч поперек бедер. Черные волосы змеями разметались по спинке кресла. Ирма принюхалась к дыму – показался не вонючим, а очень даже наоборот – но на всякий случай прикрыла личико спящему на ее руках младенцу. - Капитан Панченко этого родства не принимает, - сказал Мастер Войны. Он стоял позади праматери, в красных церемониальных одеждах, кротко опустив голову. - Кто давал тебе право слова, мальчишка? - плавно выговорила та, глубоко затягиваясь, - матерь дома твоего скажет. Ирма вздохнула. - Коля да… Коля что-то очень… э-э… заряжен. Алина мне сказала, конечно. Про шрамы, про плен. А мне врал, что в девяносто шестом тигрица его разодрала. Госпожа Мастер Войны задержала дым в легких. Напряжение в зале стало ощутимым физически. - У тебя есть другой мужчина, - наконец, выговорила гертайка, - Женщина может брать разных мужчин, теперь у тебя есть годный. Эльф, - выражение непроницаемого лица сделалось почти мечтательным. – Пусть он подтвердит родство. Мастер Войны поклонился. - Вы мудры, праматерь. - Бесполезное создание, - припечатала она. Поднялась и посмотрела на Алину. - Твой союз с моим негодным внуком будет официально признан, как должно быть. Выдохнула дым и пошла на выход. - Значит, тигрица, землянский итту... Значит, тигрица…