Нас не сломать какой-то там любовью

Я обнимаю подушку, точно она — последнее, за что я могу держаться в этом бренном мире, не боясь, что это последнее тоже исчезнет. В горле першит от криков. Кожа горит от грубых прикосновений, и ноет в заднем проходе… Ты не был нежен со мной сегодня, но мне даже нравится эта боль. Ты сидишь, прижав колени к груди, и куришь. Не смотришь на меня — будто не хочешь видеть… Нет, надеюсь, это мне просто кажется! Царапины на твоей спине такие длинные и яркие… Тебе ведь тоже нравится, когда я делаю тебе больно, да, Том? Я могу сейчас подуть на эти следы, а потом пройтись по ним кончиком языка, зализывая — и пусть ты будешь ругаться для вида, про себя ты будешь просить еще и еще… Семейка мазохистов, иначе нас и не назовешь. А ты все куришь… так медленно, что просто хочется отобрать у тебя эту сигарету к чертовой матери и выкинуть куда подальше. Что будет потом, после этой сигареты? Что, Том? Наверное, ты и сам не знаешь. Неужели будет, как всегда? Неужели я опять увижу страх и вину в твоих глазах? Сколько раз мы в слезах просили прощения друг у друга? Сколько раз клялись, что это больше никогда не повторится? И ведь держались, держались, сукины дети! Дни, недели, месяцы, года… наш личный рекорд — два года, три месяца и шесть дней. Да, я считал. Но рано или поздно у нас кончается терпение, и обоим начисто срывает крышу… И все повторяется заново — признания в любви, поцелуи, страстный секс, и мы снова обещаем, что больше не посмотрим друг на друга иначе, чем смотрят братья. Но знаешь, Том, я устал. Я так устал давать клятвы, которые не смогу сдержать. Я так устал от этого изнурительного чувства… Любовь? Какая любовь? У нас все намного сложнее! Ощущение собственной порочности в перемешку с отчаянными усилиями скрыть все "неподобающее" от внешнего мира дают просто убойный коктейль, который не всякий вынесет… Но я — вынесу. Я больше не могу бороться с собой, но если со мной будешь ты, мне станет гораздо легче! Только не отталкивай меня сейчас… Я сажусь и робко кладу голову на твое плечо. Ты лишь тяжело вздыхаешь, по-прежнему избегая моего взгляда. Я же знаю, ты любишь, когда моя щетина колет твою кожу… Кажись ты хоть сто раз далеким и холодным — ты все равно мой от макушки до пяток, и ничего с этим не поделаешь. Иногда я чувствую, как весь мир с его славой, деньгами, фанатами и друзьями будто исчезает, и остаешься только ты — тот, кого я так преступно желаю… Но порой и ты уходишь. И тогда остается только пустота. Такая, что не получается даже заплакать. Такая, что ломает кости и превращает внутренности в кашу не хуже средневековых пыток — только в моральном смысле… И я еще должен притворяться на публике, что со мной все хорошо! Нет, нихуя у меня не хорошо, я в полном, мать его, непорядке! — Билл… — тихо говоришь ты, и я вздрагиваю, готовясь к худшему. — Что? Снова вздыхаешь и, положив руку мне на плечо, хрипишь: — Я так сильно люблю тебя… Мою душу заполняет радость. Не отталкиваешь! Ура! Потом, быть может, ты снова сделаешь это, и я снова буду страдать… Но пока я наслаждаюсь этим моментом гармонии. Ну и пусть, калечь меня, мне все равно — в конце концов, я давно научился летать и на сломанных крыльях… И я не против чувствовать боль, если ее причиняешь мне ты.