Palette

Айзеку не нравится быть одному, но так же ему не хочется быть со всеми.В смысле, стая — это хорошо, и Дерек — тоже хорошо, но он так долго был один, что теперь, совсем внезапно получив недосягаемое чудо прямо на свою многострадальную голову, он не был уверен, что это чудо ему так необходимо. На поле никого — и это логично, потому что все на открытой вечеринке у реки: костер, бухлишко, травка…секс, в конце-концов. Айзек проходится по лавке — третьей снизу — спрыгивает на землю и лениво кидает рюкзак под опорную балку трибун, а затем садится рядом с ним, выдыхает из легких дневную усталость и неторопливо осматривается. Не как волчонок из стаи, не как Спасатель Мира, не как загнанная жертва — а как сам он, медленно, вдумчиво, постепенно. За пределами поля — деревья. Кажется, среди них поселилась темнота, потому что даже днем ее можно там различить — Айзек невольно вспоминает про заляпанные баночки с гуашью, потому что это очень правильная параллель и темнота из-за деревьев расползается каждую ночь, как краска из банки. Оттуда веет прелостью и затхлостью — Лейхи хочет не чувствовать этого запаха, хочет как раньше, просто смотреть на лес за полем. Но уже не может, потому что волчий нюх стал обычным и тут либо с ним, либо без нюха вообще. Это удручает неимоверно — не быть прежним — раздражает этот запах, эти шорохи листьев под чьими-то маленькими лапками, шуршание крыльев (скорее всего летучая мышь, и их Айзек тоже не любит из-за недопустимой суетности) и даже отдаленное потрескивание огня тоже кажется раздражающим. Айзек сглатывает, переводит взгляд на стальное небо — потому что оно отнюдь не безоблачное и отнюдь не теплое — долго всматривается в тяжелые навесные тучи, перебирает баночки с красками, мысленно нанося их кисточкой на палитру, смешивая, добиваясь нужных оттенков, чтобы воссоздать это потом на полотне — если снова когда-нибудь останется один. Но вряд ли это произойдет. Хотя… Айзек хмыкает сам себе, опускает глаза вниз, на собственные переплетенные пальцы, замечает пятно на джинсах — сок травы, смешанный с пеплом и сажей. На самом деле, ему хотелось бы верить, что шанс остаться одному ему теперь выпадает редко — на самом деле он просто получил привилегию: стая в качестве бонуса к волчистости. Можешь пользоваться, а можешь нет. Стая это не семья. Стая — это симуляция семьи. Это как приют, куда тебя забирают, если у тебя нет родных. Айзек слушает, как пронзительно, оглушительно громко и всепоглощающе разрываются сверчки, слышит собственное дыхание — чуть более затрудненное, как будто у него насморк. Он думает о том, что у него наверняка аллергия на свежескошенную траву, на запах хмеля, вьющегося неподалеку и, наверняка, у него просто ужасная аллергия на нормальные взаимоотношения с людьми.  — Черт бы тебя побрал, Дерек Хейл…— лениво шепчет он на выдохе и откидывает голову назад, упираясь макушкой в деревянную балку. Она такая же холодная, как была днем и Айзек слышит тонкий зуд комаров, вьющихся возле его уха- ну еще бы, они же всегда целым роем вьются во влажных и прохладных местах. Собственный шепот звучит слишком громко и пафосно — Айзек смущенно жмурится, чувствуя как от этой фальши в собственном голосе, его начинает тошнить — на щеки наливается стыдливый румянец и все тело будто опутывается невидимой сетью неловкости. За лесом где-то слева слышатся визги девчонок и плеск воды — там трасса, которая ведет аккурат к реке, на которой сейчас абсолютно все. Ну и на которую ему тоже стоило прийти, если бы он захотел этого — просто потому что его с собой никто и не звал. Нда. Симуляция друзей. — Привет. Запах Питера наверняка возник еще пять минут назад, но Айзек так сосредотачивается на том, чтобы игнорировать все волчье, — и по человечьи наслаждаться тем, чего он достиг волком — что замечает Питера только тогда, когда он выходит из-за трибуны: медленно, вкрадчиво, будто случайно. Сердце мгновенно ускоряет пульс, вынуждая напрячься всем телом, готовясь к атаке — опять же, по волчьи, потому что по человечьи Айзек никогда таким не был. Питер сверкает неоновым синим, смаргивает и вот его взгляда снова не различить в темноте. — Расслабься, щенок. Хотел бы тебя съесть — сделал бы это уже давно.— ехидно подмечает Питер, впрочем совсем не злобно. Он ступает еще ближе, поднимается на первую лавку, затем ступает на вторую и садится на третью — Айзек все это время напряженно следит взглядом за каждым его движением. «Привет». Именно это произнес Хейл после эпичного (и надо признать внушающего) представления Скотта. Это пугало — во всяком случае тогда — то, как равнодушно он отнесся ко всей тираде МакКола. А затем, позже, оставшись наедине с собой, Лейхи никак не мог выкинуть из головы это отстраненное выражение лица, с которым Хейл произнес свое «Привет». Ему было странно до чертиков, но затем…он подумал, что наверняка вся эта тирада была излишне предвзята, эмоциональна и субъективна — для Хейла это, должно быть, звучало как провокация из уст пятилетнего ребенка. — Что ты тут делаешь? — интересуется Айзек пересохшими губами и его голос звучит нервно, насторожено, взвинчено. Ему правда интересно, почему Питер Хейл вдруг оказался на трибунах после восьми вечера, наверняка зная, что здесь никого нет, но голос тугой, словно натянутая струна и в нем не различить любопытства даже самому Лейхи. Скорее враждебность. Хотя…с чего бы? У Айзека нет врагов. Больше нет. Он ведь крутой парень, разве нет? Питер молчит несколько секунды, чуть покачнувшись, будто бы ему неудобно сидеть, затем отклоняет голову на бок, коротко ведет плечом. — Сверчки…они такие шумные. Кто бы мог подумать, да? — нехотя произносит он в ответ, будто бы они тут встречаются каждый вечер и Лейхи думает, что легко может представить, как они действительно встречаются здесь каждый вечер, просто молча сидят рядом и, совершенно точно, он может представить себе то густое, насыщенное теплое ощущение в солнечном сплетении, которое при этом будет возникать. Айзек недоуменно хмурится, сам себя не понимая: у него есть столько людей, готовых назваться его друзьями — как игрушек на полке у избалованного принца — а он жадно представляет того, кто никогда не станет ему другом. Просто потому что Питеру Хейлу не по статусу дружить со студентами. Просто потому что Питер Хейл не умеет дружить. Да и слово-то какое смешное — дружить. — А ты? — Я? — Что здесь делаешь ты? Все…— Питер делает паузу, подбирая наименее обидное определение, но сарказм в его голосе столь очевиден, что любое из определений по умолчанию становится обидным —…волчата на вечеринке. Победа над школой Мейнхэм, ты же играешь, разве нет? — Грязно-оранжевый, — срывается с губ Айзека, потому что в голове возникает именно этот цвет. Он торопливо моргает несколько раз и переводит взгляд с сомкнутых пальцев Хейла на его лицо: — Я не люблю вечеринки. Питер чуть приподнимает внутренний уголок бровей, понятливо кивает головой и Айзек замечает ухмылку на краях его губ. Кривоватая, однобокая, как паралич. Интересно, а шрамы чувствуются под пальцами, если прикоснуться к его лицу? В смысле, их, разумеется, не видно — но у Айзека на теле бесконечное число шрамов. Он не видит их в собственном отражении, но, когда закрывает глаза и ведет подушечками пальцев по собственной коже, то…чувствует их на тех местах, где они должны быть. Тогда он с ужасом распахивает глаза, потому что если верить собственным ощущением, то он похож на чудовище Франкенштейна — искромсанный, залатанный, небрежно склеенный чужими, равнодушными и пьяными руками. Он распахивает глаза, чтобы убедиться — это не так. Вот белоснежная кожа, четко очерченные губы, большие почти прозрачные глаза, непослушные кудри, тонкая вязь вен от запястья и до локтя…все ровно. Гладко. Главное, не закрывать глаза. — Предпочитаешь сидеть здесь, нежели в лофте? Скоро гроза. — Вот кому-то не повезло, — самодовольно хмыкает Айзек, представляя, как ребята с вечеринки будут мокнуть, пытаясь добежать до машин и как медленно, отчаянно шипя будет гаснуть огонь под тяжелыми каплями воды. Питер ничего не произносит, но Лейхи чувствует его испытующий, колючий взгляд на себе и понимает, что предыдущая колкость не была засчитана в качестве ответа, так что он невольно срывает травинку возле собственного бедра, крутит ее в руках, сплетая узоры вокруг пальца — ноготь неровный, под ним грязь, на которую раньше как-то не хотелось обращать внимание — и неловко дергает головой: — Дерек…выкинул меня. Ты не знал? Питер и на это ничего не говорит, только дышать становится чуть легче — как будто до этого Айзек стоял посреди сцены в свете софитов, а теперь занавес опустился — потому что он отводит глаза, смотрит на ту сторону поля, в темноту, которая уже постепенно выползает из своего логова. Они сидят в тишине — и сверчки один за другим затихают, уступая место тишине — относительной тишине конечно же. Легкий ветер мягко колышет ветви и, будто нитью, прошивает прядки непослушных волос — Айзек думает, что воздух уже пропах влагой непозволительно прочно и этот ветер только с виду похож на игривый. Отдаленный пьяный смех перемежается с раскатами грома — и, скорее всего, их слышит только он сам и, конечно же, Питер. Наверное, должны бы слышать и остальные из стаи — но им весело, значит, они и не станут слушать, потому что.ну кого волнует дождь, когда тебе хорошо? Айзек судорожно сглатывает, подавляя легкую дрожь в плечах — он думает о тех, кто наверняка не побежит к машине, а наоборот — рванет наперегонки в лес. Как Эрика и Бойд. Они будут смеяться, потому что гроза им дарит ощущение свободы — так сказала Эрика однажды. Сводит с ума. Наверное, гроза сводит с ума всех зверей, потому что Лейхи чувствует свое сердце в гортани, а не там где ему полагается быть. Он закрывает глаза и чувствует, как влага тяжелыми огромными каплями оседает на лице, стекает на шею, вплетается в волосы…как ломит плечи на короткое мгновение от соприкосновения со скользкой травой и грязью, как быстро прилипает футболка к телу, превращаясь в бесполезную гадкую тряпку — и как пошло, развратно хлюпает грязь под поясницей и ягодицами. Как чьи-то скользкие руки накрепко перехватывают запястья, как…как чертовски хорошо. Наверное, гроза влияет на всех зверей. — Можем поехать ко мне.— голос Хейла вкрадчивый, слова срываются совсем ненавязчиво, просто и без контекста, будто бы напрямую объясняя, что будет дальше. Питер вовсе не взволнован, его сердце не колотится в глотке, его дыхание ровное и размеренное, и кажется, что он предлагает старому приятелю пропустить по стаканчику. Или растолковывает прописные истины взгрустнувшему ребенку, типа «Ну, что же поделать, ничего, мы все исправим, главное не плачь, слезами горю не поможешь» Но Питер Хейл тоже зверь. Как и все они — дикие, необузданные, сумасшедшие…с врожденным дефектом, с генетической предрасположенностью к деменции. Айзек молчит до тех пор, пока первые капли не оседают на его лоб и ладони. Ему до чертиков хочется, чтобы его взяли на грязной траве посреди леса, чтобы колючий запах листьев врезался в ноздри, был по мозгам, чтобы жар внутри сочетался с прохладой снаружи и чтобы больше не помнить, кто он такой. Не помнить собственного имени, собственного тела, собственных мыслей. Он неторопливо поднимается, попутно накидывая на плечо рюкзак, выходит из-под трибуны, неловко опирается плечом о железный парапет и прячет руки в карманы — будто это может сделать его выбор менее позорным. Ботинки совсем стоптались из внутренней стороны, к подошве пристал цветок клевера. Джинсы с протертыми краями выглядят так будто бы сам Айзек — бездомный, озлобившийся на весь мир беспризорник. И, наверное, что-то в этом есть. Он ссутулится, несмело поднимает взгляд на все еще сидящего Питера — глядит исподлобья, чтобы лишний раз убедиться, что тот не шутит и, заодно, показать согласие. Хейл поднимается, не торопясь перешагивает с лавочки на лавочку, пока не спрыгивает на землю — мягко, грациозно — Лейхи следит за ним взглядом, но сам Питер на парнишку даже не смотрит. Он достает ключи из кармана куртки и, лениво поигрывая ими в ладони, так же вальяжно идет вперед, к парковке. Айзек идет следом, отставая на полшага. Гроза вспыхивает в воспаленном сознании Лейхи непозволительно острым неоново-голубым.

***

Питер снимает часы с запястья, мимолетом смотрит в окно — там уже сереет, так что приходится включить настольную лампу — и думает о том, что вообще-то сегодня был изматывающий день. Волчата Дерека_и_Скотт с самого утра изображали из себя заботливых друзей, носились как угорелые по городу, и пытались вынюхать Айзека — и он честно им помогал. В смысле, как помогал — присматривал, потому что у них же соображалка совсем не работает, когда речь заходит о дорогих им людях. Питер подвез Стилински и рыжую к дому Лейхи, где они потратили целых полтора часа, определяя направление запаха и его давность. Банши — она же Мартин — ничего не почувствовала, что прям неописуемо порадовало Стилински, потому что сие означало, что Айзек жив. Запах гребанного щенка был старым, едва ощутимым, как будто он был здесь несколько недель назад и, разумеется, таял в нескольких шагах от дома, прямо у дороги. Дерек подобно разъяренному льву шатался по лофту, сверкая на всех своим сердитым взором и это было забавно — в основном потому что сам он выглядел как воплотившийся в человека комплекс вины. Питер сказал ему пару ласковых — понятное дело, сказал, он не мог смолчать — потому что вести себя так безрассудно и инфантильно, как повел себя племянник по отношению к Лейхи было крайне неуместно и да, черт тебя дери, ты виноват, Дерек. Потому что когда в городе стая гребанных альф, свихнувшихся на все свои скудные мозги и совершенно лишенные морального компаса…так вот при таком раскладе совершенно не рекомендуется вышвыривать из дома беспомощных щенков в подростковом периоде, когда достаточно малейшего взгляда, чтоб заставить их выпрыгнуть из окна, мать твою. Да, именно так он и сказал. А затем соизволил уйти, эпично хлопнув дверью, — хранилище нуждается в инвентаризации и описи имущества, офис нуждается в планировке, ремонт нуждается в утвержденной смете, а сам Питер нуждается в хорошей порции скотча. Он достает из бара витиеватую бутылку с коричневой жидкостью и несколько секунд заворожено смотрит на пару листиков аконита, плавающих на ее дне, затем снимает крышку и чуть больше чем до половины наполняет стакан. «К черту все эти заботы». Достаточно четырех глотков, чтоб невыносимый жар ошпарил гортань, легкие и желудок, принося тем самым небывалое облегчение — словно снимая спазм, который вселился в тело еще с самого утра. «Айзек пропал, я не могу ему дозвонится» — щенячьи глаза МакКола… Как вообще, черт побери ЭТО может быть истинным альфой, а? КАК? Да он же…он собственного приятеля, живущего через стенку с ним, потерял. Альфа, блять. Спазм уходит, Питер разминает шею, ощущая, как усталость, словно шелковый плащ, скатывается с плеч вниз — аккурат в мягкий персидский ковер. — Ты умеешь пользоваться косметикой.— хрипло произносит Хейл не то спрашивая, не то утверждая. Нет, он совсем не хочет, чтобы это прозвучало так вибрирующе-агрессивно, но просто аконит снимает большой спазм и взамен царапает горло не хуже драной уличной кошки. Некоторое время ничего не происходит и легкое позвякивание цепочки — почти не слышное, совсем почти — от соприкосновения с паркетом совершенно не вяжется со всей тишиной, царящей здесь. Тень в углу возле кровати оживает, сопит простуженным носом и настороженно жмется к стене. — Видел, как Эрика практикуется на тебе.— Питер лениво тянет к губам стакан, но в этот раз сглатывает медленно, словно нехотя и, предварительно пару секунд согревает жидкость во рту. — Твои глаза становятся блядскими, стоит их только подвести. Тень в углу молчит, дышит через рот, судорожно сжимает пальцами простыни — Питер заботливо меняет их каждое утро — задушено всхлипывает. Хейл хмыкает и кладет стакан на комод, затем поворачивается к кровати и делает несколько шагов к ней. Позвякивание цепочки становится громче и встревоженней, и Питер без труда различает, как босые пятки упираются в паркет, пытаясь оттолкнуться от него еще дальше. — Я принес тебе подарок. Даже несколько. — он осторожно кладет фирменные пакеты из дорогих магазинов женской косметики прямо на смятую простынь, возле напряженных кистей рук — чужих рук. Пальцы на них чуть подрагивают, нервно прикасаются по очереди к большому пальцу, словно бы их владелец задает себе ритм. Или пытается успокоится. — Что это? — наконец звучит ломанный шепот и слова слитные, как будто бы неразличимые, как будто бы челюсть заклинило в одном положении. — О, брось, ты знаешь, что это. — Я не… — Умеешь, прекрасно умеешь. Я знаю это наверняка, потому что ты слишком правильно наносил тени на глаза. Помнишь? Эрика отказалась это делать из-за ногтей. Боялась выколоть тебе глаза. — Это была…случайность! Я не…не умею, я не… Питер вздыхает, слушая сердито-испуганное ворчание, затем рывком опускается на корточки и безошибочно дотягивается ладонью к четко-очерченной челюсти, чтобы сжать ее, сжать так сильно, что, кажется, она сейчас расплющится прямо под его пальцами. — Мне нравятся твои глаза. Мне нравится красный на твоих губах. И сегодня ты это сделаешь. Ясно? Сделаешь, иначе я вспорю твою грудную клетку и буду ковыряться в твоих легких, не позволяя исцеляться. И не позволяя сдохнуть. Ты меня понимаешь? Питер почти шипит в конце, зло сузив глаза, когда на его запястье ложится горячим выдохом чужое «да». Питер отпускает челюсть, чуть оттолкнув ее на сторону, вынуждая парнишку отклонить голову на бок, поднимается на ноги и снова возвращается к своему стакану, пока за его спиной дрожащие пальцы тянуться к фирменным пакетам и высыпают их содержимое прямо на пол перед парнишкой. — Хороший мальчик…— нехотя, как-то издевательски-надменно роняет Хейл, не поворачиваясь, пряча самодовольную ухмылку за очередным глотком. — Ты больной ублюдок, Питер. Ебаный извращенец… — вздыхает в ответ тень в углу, рассматривая невероятно дорогую помаду от герлен.— Больной. На хуй. Совсем. — Заткнись.— шепчет Питер почти ласково, — Просто заткнись, ладно? Тень послушно замолкает, а Хейл берет в свободную от стакана руку папку с документами и устраивается на кресле у окна. Никогда не думал, что понадобится столько возни ради приватизации сгоревших руин посреди леса. Заповедник, мать твою. Как приватизировать территорию посреди леса, где когда-то был твой дом, но теперь там руины, дома соответственно нет и ремонтных работ там производить нельзя, потому что блять там заповедник — оказывается. Ну надо же какое совпадение. Питер начинает подозревать, что сраная психопатка Арджент срубила солидные бабки со всех этих организаций вроде гринписа за устранение досадного недоразумения вроде стаи оборотней в эпицентре такой шикарной территории и… — Блять…— тень в углу раздосадовано шипит и Питер отрывает взгляд от кучи судебных исков, предписаний и прецедентов. — Ненавижу наносить тушь в темноте. Я могу нанести ее на все, что угодно…кроме ресниц. Питер поднимается с кресла и, медленно расстегивая пряжку ремня на джинсах, подходит к кровати — до грани освещения. — Иди сюда. — Я не могу идти, ты… — На коленях. Ладони снова опускаются на край постели, сжатые в замок до побелевших ногтей, и браслеты наручников на них приобретают особую, будоражащую эстетику. Парнишка подползает к нему на коленях и Питер не может сдержатся, чтоб не впиться пальцами в эти мягкие кудри, не сжать их до болезненного стона с чужих, чувственных губ, и не оттянуть назад — чтобы завороженно рассмотреть большие, кукольные глаза, так грамотно очерченные подводкой. Тушь смазана неаккуратными мазками на нижнем веке и сбоку, но красные, приоткрытые губы совершенно правильно в это вписываются. Айзек упирается руками в живот Хейла, дышит тяжело, обреченно, смотрит прямо перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. — Прекрасно.— выдыхает Питер, задирает голову Айзека еще выше, чтоб его белое как мел лицо можно было рассмотреть полностью, и, подняв бокал над ним, выливает остатки на эти, и без скотча хмельные, губы. Волчонок шипит вырывается и глаза наполняются невольными слезами — невольными не потому что он хочет плакать или готов всхлипывать — просто аконит слишком сильно щиплет кожу, язык и десна. Слишком сильно для того, кто никогда не пробовал подобного. Капли стекают вниз по адамову яблоку, по шее, от мочек ушей вниз на плечи, замирают на ключицах и… Питер наклоняется резко, дергает голову парнишки еще сильней, почти поднимая его за волосы с колен, и жадно вылизывает открытое горло, сжимает шею зубами, заставляя Лейхи почти давиться, скулить и… — Они найдут меня, знаешь, найдут…— надломленный хриплый стон Айзека говорит больше, чем могли бы сказать сами слова. Он испуган, растерян, измотан и разорван. — Нет, не найдут. Твоего запаха больше нет, Айзек. Он растворился в моем. Питер гладится собственным виском по чуть колючему подбородку Лейхи — почти нежно, почти игриво — ведет языком прямо по торопливому пульсу к уху, и вылизывает его, ритмично погружая язык глубже внутрь. Айзек — славный мальчик. Но один он не справится. А быть с Дереком это все равно что быть одному. Хейл размазывает чертову помаду по лицу, попутно вставляя большой палец в приоткрытые губы — и Лейхи невольно ласкает его языком. Все, что видит Питер — эти восхитительные блядские глаза с отблеском маленького бриллианта. Он ставит ногу так, чтобы растолкать колени Айзека — тот коротко недовольно кряхтит, потому что проезжаться обнаженными коленями по паркету больно и неудобно, впивается пальцами в пояс джинсов, словно бы случайно нашаривает пуговку и расстегивает ее. — Вот так. Хороший мальчик. Ты ведь знаешь, что делать. Тебе нравится, Айзек. Тебе это нравится не меньше, чем мне, да? Питер пьяно усмехается, когда Лейхи неуверенно прижимается пахом к его ноге, будто бы не нарочно потирается об нее, прикасается грудью к жесткой ткани джинсов Хейла, стараясь задеть сосок, затем, пользуясь моментом, утыкается лбом в низ его живота и выпускает слюну из приоткрытых губ. Лениво, словно бы невольно — но у этого мальчика все продумано, все спланировано, все… ненавязчиво. Кто бы знал, что этот маленький отброс такая развратная шлюха. Кто бы знал, что Айзек превращается в развратную шлюху только под пальцами Питера Хейла, чтоб ему. Кто бы знал. — Ты извращенец…— шепчет Лейхи вместо ответа, но Питер чувствует кожей, как он усмехается, прежде чем начать вылизывать его живот, прежде чем начать пачкать разводами красной помады бедренную кость Питеру, и прежде чем скованные вместе руки сами начнут подниматься вверх, желая прикасаться, гладить, трогать…пользоваться тем, что ему дозволено. Дозволено больше чем кому-либо. Растворится в Питере Хейле. Потому что они оба сожженные до тла и оба похоронены заживо.