Реквием по воле

Пламя слабо вздрагивает на огарке — большего не удалось найти в стылых дворцовых залах, лишь неаккуратный комок воска с тонкой верёвкой — вздрагивает, погасая на мгновение, и с тихим шипением начинает пожирать фитиль. Ханс чуть с склоняет голову, тяжело дыша и не веря в маленькое чудо, дарящее огонь. Он протягивает озябшие руки, лишь бы согреться, лишь бы на мгновение. Миг тепла непозволительно дорог. Тьма опустилась на северные земли, когда их королева сошла с ума. Её трясло от ярости и злости, и жажда крови, впервые взвыв, была утолена: чужая жизнь, жизнь несчастного солдата толчками вытекала из его тела; долгий крик взвился под зеркальные своды замка. Эльза ворожила — и вся земля в момент ощерилась льдистыми клыками. Они протыкали насквозь, кровь брызгала на подол платья, на точёные черты лица, глаза Королевы горели безумием. Земля дрожала и стонала. Стонал весь мир. Пол ходил ходуном, по льду паркета бежали изломы, вдаль и вглубь, на все четыре стороны. Сильный удар о стену — рука разжалась, и меч с лязгом упал на пол, дробя лёд на мелкие частицы, совсем незаметные в суматохе катастрофы. Удар о стену — и сознание Ханса заволокла тьма. Тьма и холод, вот извечные спутники, что стали палачами для Эренделла, безмолвными и беспощадными. Померкло солнце, замер воздух, и лишь изломанные стражи Королевы с секирами наперевес молчаливо бродят по омертвевшим улицам. В Королевстве не осталось никого не замерзшего, а Ханс давно уже не питает иллюзий относительно своего существования; крохи жизни в его теле поддерживает та тьма, что пришла вместе с Королевой. Осколок льда в сердце — достаточно веское основание для того, чтобы получить разрешение скрашивать будни Королевы. Королева — везде она, куда ни брось и ни кинь. Жесточайший, сумасшедший фантом, потерявший себя в дебрях магии и пучинах отчаяния. Она убивала — и убивает снова. Завлекает людей с горящими сердцами песней хлада — и вырывает их. Резко и безжалостно, так, что бедняга хватает ртом воздух, а потом падает, покуда его сердце бьётся в руке Королевы. Ханс закрывает глаза и кутается в меха. В замке царит тишина; сквозь ледяную корку и огромные стены не прибивается ни единого звука. Ханс знает, что все города и поселки на мили окрест — все до единого погребены под нескончаемым слоем снега. Всё застыло, как мухи в янтарных темницах, всё окутал погребальный саван, льдисто-искристый, и почти что невесомый. Ханс подносит руки ближе к огню: результат многодневных поисков и еженощных обманов: Королева не должна заметить, она не терпит непослушания, а Ханс до сих пор слишком человек с его обрывками чувств. «Жалкий» — говорит Королева, ухмыляясь и с силой сдавливая подбородок. «Смазливый» — добавляет она же, сменяя гнев на милость и проводя по заиндевевшим волосам. Свеча трепещет, отблески пламени на стенах почти не заметны — о, эти стены давно не видели теней, с тех самых пор, когда Королева превратила цветущий, летний Эренделл, утопающий в цветах и ароматах акации в склеп, где нет места ни свету, ни теплу. Звуки в замке разносятся быстро: они громки и почти оглушают. Дробная, быстрая поступь. Ханс резко оборачивается, и огарок, задетый пышным кружевом рукава падает на пол. Ханс облегченно выдыхает — Анна, всего лишь Анна. Она стоит, чуть склонив голову, и волосы спадают на лицо, закрывая уродливый шрам, тенью брошенный на скулу. Она была жива, когда Королева вернулась в замок — мёрзла среди пышных подушек и одеял, и не ведала, что происходило с её — уже не сестрой, о нет — Королевой. Анна не видела, как от рук Королевы отрывались и улетали ввысь порывы бурь, как ощетинился льдом паркет. И как верные стражи — преданные слуги Эренделла — застывали ледяными фигурами. Неизбежно и неотвратимо, один за другим, один за другим — и не было спасения. Анну ждала иная участь. Это был не крик: полузадушенный вопль удивления, Ханс и не думал, что он вырвется, что зародится где-то в горле (хотя, признаться, он плохо помнил происходящее, тело противилось магии) — когда ледяной штырь, поразил Анну прямо в голову. Королева сгибала пальцы, выгибала кисти, лилась кровь — вокруг выла буря, и танцевала смерть, — Анна лишь взвизгнула, и крайнее недоумение нашло приют на её лице. После штырь исчез, и Анна ненужной куклой рухнула на пол. После рухнул и Ханс: сердце жгло холодом, душу клеймило магией. А армия — целая армия огромных, снежных солдат — возводила стену. Стену, которой не было равных. Время скрывает всё, и Анна стоит перед ним, по-детски вывернув ноги и склонив голову. Она умерла и возродилась со льдом в голове и глазах. Она снова стала ребёнком, тем, что беззаботно и беззаветно обожал сестру. Анна зачаровано смотрит на огарок; она давно не видела таких чудес, лишь холод снег и лёд, но чтобы тепло на кончике верёвки — никогда. Губительное тепло для маленькой снежной принцессы. Ханс выставляет перед собой руки и тихо просит: — Молчи, — за время, проведённое в плену у Снежной королевы, он научился просить. Что угодно, лишь бы не узнала она. Та, что не терпит тепла. Но Анна лишь продолжает смотреть на ноги Ханса, у которых лежит свеча. С огнивом, найденным в бесконечной анфиладе старых комнат. Её грудь неподвижна, Анна не дышит. И вдруг заходится криком: — Эль..! — она не успевает закончить имя, Ханс затыкает рот ладонью. Анна кусается и царапается, топает ногами и готова заплакать, ведь она так хотела поделиться открытием, ведь это сущий пустяк, Ханс, ты злой! — Молчи! — о, за время, проведённое в плену, он познал страх. *** Королева слышит и знает — ей напел об этом ветер — и она бьёт Ханса по щеке. Наотмашь. Щека покрывается льдом. Удар — она не убьёт. Это было бы слишком милосердно. Ханс не молил её о смерти: это единственное, на что хватает сил. Она не убьёт — лишь накажет, чтобы Ханс не забывал, кто он. Чтобы он не смел даже случайно тронуть Анну. Она особенная. Неприкасаемое дитя. В отличие от него. Удары ложатся в разнобой — вьюжным хлыстом по спине, и холодные капли крови стекают вниз. Кап. Лёд не впитывает кровь. Кап. Здесь не место теплу. Лишь вечности. Королева бросает сотворённые Её рукой осколки. — Собирай. Она смотрит насмешливо. Её движения резки. Она сидит на троне, она всегда будет сидеть, по своему тёмному плану, что надиктовало ей колдовство. Правы были те, что проклинали ведьм. — Что? Ханс не может спорить, он слишком человек и слишком жив — он цепляется за крохи жизни и пусть и изломанной, но человечности. Королева может забрать всё, но только (молю) не это. — Вечность. Осколки льда режут пальцы, выскальзывают из рук и беззвучно падают наземь. Режут. Опять кровь — да сколько её может быть? Королева смотрит, а Ханс сидит у её ног. Величие. Спокойное и неспешное достоинство, корона на голове — и тысячи трупов у ног. Все империи издревле строились на костях. Королева неспешно перебирает волосы, Ханс чувствует, как она тянет за пряди, заставляя откидывать назад голову. Величие и власть — над живым и мёртвым. Вот что есть Королева. Единство находится в глазах Анны. И пусть она не понимает. Она улыбается и смеётся, и смех её эхом разносится средь гобеленов и ковров, средь разбитых сервизов. «Мы же вместе! Семья! Отныне и навеки». Капля крови попадает ровно на литеру «Е». Чаяния разрушены — разрушен весь мир, всё сломлено. Лёд выскальзывает из рук, ветер целует плечи сквозь тонкую рубаху. Почему, почему он до сих пор чувствует холод? Ведь среди склепов и могил нет места ощущениям. Настроение не меняется. Ничего не меняется. Стрелки часов застыли и не двигаются с места, они мертвы, всё мертво, так почему же он — убогая, жалкая пародия на жизнь — всё знает и помнит? Когда уже не хочется помнить. И знать. Остается немного — совсем. Несколько литер, несколько слов — и целая вечность в эпилоге. Королева проводит пальцами по скулам, покрывая их инеем. Ханса хранит его магия. Холодное сердце, не умеющее любить — вот что увидит Королева. Вот что её прельщает. Смерть желанна, Ханс мечется между коридорами и залами, пытаясь спрятаться и не находя где, ведь нет такого места, где можно было бы сбросить оковы. Ведь Эренделл окружают стены — одна выше другой — и Королева выстуживает одно королевство за другим. Ведь дома больше нет — Южные Острова пали. Псы королевы притащили истерзанные тела братьев Ханса и бросили к его ногам — приказ Королевы. Она — единожды — смеялась. — Ты рад? Ты должен быть мне благодарен! Она хватала руками, что были в крови — крови братьев — за плечи, Ханс жмурился и отворачивался, было страшно видеть изуродованное тьмой лицо, а его кружили в вальсе, нашёптывая в самое ухо: «Раз—два—три». Тьма. Поглотила всё. Огарки жизни, огарки света — вот всё, из чего состоит Ханс. Он боится — до дрожи в коленях, до трясущихся рук, растерять в бесконечно снежных лабиринтах остатки себя и своей гордости. Боится, что когда-нибудь настанет день, когда он, закрыв глаза и прижав левую руку, к груди — туда, где раньше было сердце, сейчас лишь кусок льда и бесконечная стужа — прошепчет, исступленно, едва слышно, поистине страшные слова. Что однажды, когда мир погрязнет во тьме, не будет ни луча, ни тепла, когда все будут бояться и умирать ежедневно в количестве до ста на глазах Королевы и по её прихоти, он склонит колени по собственной воле — не из страха, а из извращённой любви. Что же, что же она — эта ведьма, отродье дьявола творит с ним... Ханс трёт лицо, чувствуя, как от ладоней едва ощутимо тянет глинтвейном — о, это был воистину королевский дар, преподнесённый лилейной рукой чистейшего льда и жестокости в один из дней — Ханс уже и не думает, что помнит запахи обычные и человеческие. Лишь запах бури, перекатывающейся высоко в облаках и аромат метели, кружащейся вокруг, цепляющей за фалды сюртука. Боже, что она творит — Королева, переставшая быть Эльзой, — она бьёт, уничтожает и одаривает; это всё настолько иррационально и непонятно, что Ханс предпочитает уходить в лабиринты сознания, откидываясь на пушистый снег постели. Но Господь — Всевышний Вседержитель, тот мудрый владыка небесный, – не слышит, он любуется творящимся на земле Его безумием. Должно быть, это наказание за грехи. Королева имеет ключи от ада и смерти, и когтями распарывает щёку Ханса, когда не довольна им — медленно, без магии — о, почти интимный жест, только шрамов уж не счесть, и кровь капает на сюртук, сотворённый из вьюги. Королева мертва и жива; и будет жить во веки веков. Боже... Ханс захлёбывается почти восторгом — вот, слово сложилось — то самое! Порезы на кончиках пальцев уж не схватываются, лёд всё резал и резал, кололся! И пусть. Слово сложено, и его уж не уничтожить. За окном — в который раз и год — не брезжит тонкая пелена рассвета, лишь сияние севера. ... храни Королеву!