Ванна с пивом и кипарис

      Его привели как раз тогда, когда я уже запирала хижину перед спуском из Карисоке. Давно не ждала почти четырёхчасового переезда до Кигали с таким нетерпением! Мы с Джейн не виделись с австрийского симпозиума — с августа, значит. И вот она прилетает, чтобы встретить со мной Рождество! Сначала она пригласила меня к себе в Гомбе, и только старина Джонни Уокер знает, чего мне стоило отказаться. Но рождественские праздники — самый сезон браконьерства, так что оставить Карисоке я просто не могла. Джейн отнеслась с пониманием, а это, надо сказать, редкость.       — Поймали на месте, мадемуазель, — торжественно объявил патрульный. — Ставил капкан тут недалеко.       Конечно, я была рада, что патрули работают и приносят пользу, но мне не терпелось отправиться в столицу. Пришлось сильно сократить обычную программу обработки браконьеров. Я довольно-таки торопливо и почти без удовольствия отлупила мерзавца стеблями крапивы, а потом, пока патрульные держали его, забрала у него магический талисман — суму — два кожаных мешочка с сухими листьями и мехом какого-то животного. Они были зашиты у него в старом, вонючем пиджаке — но я знала, где искать. Ничего более страшного я совершить не могла и чаще всего старалась этого не делать, но в тот раз у меня просто не было времени на рассусоливание. Браконьер сник и упал на колени, и даже патрульные уставились на меня с ужасом.       — Я с ним закончила, — бросила я, засовывая суму себе в карман. Не хотелось снова отпирать хижину, потом открывать тайник… — Все молодцы, что делать дальше, сами знаете, — я поправила на плече рюкзак и повернулась к Каньярагане, которого Джейн любила называть «дворецким» в моей «усадьбе». — Не забудь, ужин сегодня на двоих. До вечера.       — Да, мадемуазель! — он разве что по струнке не вытянулся. Я подумала, что, может быть, и стоит устраивать иногда такие показательные… В голову пришло слово «изнасилование». В некотором роде, для браконьера так оно и было.       Я махнула Каньярагане и зашагала по мощёной тропинке. Ожидала ли я, что браконьер предпримет последнюю отчаянную попытку получить свой талисман обратно? Нет, не ожидала, уже почти забыв про него и унесшись мыслями в кигальский аэропорт. А чёртов африкос, который только что висел на руках конвоиров просто пассивней некуда, вдруг рванулся, как лев, прыгнул мне на спину, сбил с ног и вцепился в заветный карман. Один из патрульных был вынужден его оглоушить.       — Блядь, — с чувством сказала я. — Еблан троедроческий! Я вчера специально постирала джинсы!       Про джинсы и браконьера я благополучно забыла снова ещё на спуске, который прошёл в ускоренном режиме. Добравшись до стоянки у подножья, я дышала как паровоз, но я и курю так же, поэтому всё равно зажгла сигарету сразу же, как уселась за руль верной Лили. Ни разу не пыталась по-настоящему бросить, только временно воздерживалась — по просьбе Джейн, конечно. Помню, достала пачку в Австрии, когда мы любовались очередным замком в лунном свете. Джейн посмотрела на меня и сказала отнюдь не тоном романтичной девы: «Дайан, курение не неизлечимая болезнь, а просто вредная привычка, и если ты не можешь от неё избавиться, у тебя проблемы с силой воли, только и всего». Я собралась поспорить, но Джейн всегда критикует конструктивно — и предлагает альтернативу. Альтернатива мне понравилась.       Уже на парковке я посмотрелась в зеркало Лили — лучше бы этого не делала. Давно я себе не казалась такой морщинистой и вообще старой. Выглядела, как собственная прабабушка, прости господи. Заслонившись рукой не только от солнца, но и от этого зрелища, я пошла ко входу в аэропорт. Рука моя меня, кстати, тоже расстроила: грязь въелась так, что хуй чем выведешь, и костяшки — не самое приятное зрелище после долгого хождения на четвереньках… Я вытряхнула из головы эти мысли, как следует ей помотав. Зато с волосами повезло.       Самолёт прилетал через несколько минут, так что пропустить стаканчик я не успевала. Наверно, и к лучшему. Я села, чтобы не слишком бросаться в глаза, и задумалась, скольких гостей уже встретила в этом аэропорту, но никого из них не ждала так, как Джейн. Самой удивительно.       Джейн появилась с классическим неприступным видом английской дамы. Правда, едва она заметила меня, как взгляд её потеплел, и вроде даже щёки зарумянели. Я и сама, наверно, расцвела, как орхидея в саду у Розамонд. Есть у неё такие — на длинных стеблях!       — Тебе идёт красный, — заметила Джейн, подцепив пальцем воротник моей водолазки.       — А тебе идёт всё, — нетерпеливо ответила я и подтолкнула её к дверям. Джейн, впрочем, заинтересовалась ещё и рубашкой, где из кармана, оказывается, всё это время торчал злополучный мешочек.       — Это твоя суму? — живо спросила Джейн и протянула руку.       Я мягко отстранила её. Врать не хотелось, но и насчёт браконьера распространяться тоже, поэтому я ответила уклончиво:       — Ну да, это суму.       — Ну, покажи, — уговаривала Джейн. — Ты столько про это писала, а я никогда с ней не сталкивалась в Гомбе, — в конце концов, она преодолела моё вялое сопротивление и добралась до кармана. — Хм, мех… Антилопа?       Я понятия не имела, чей это мех, и пробормотала что-то неразборчивое.       — А если у меня твоя суму, — вкрадчиво начала Джейн, — я могу тобой управлять?       — Ты и так можешь мной управлять, — заверила я. — Но проверь силу магии, если хочешь: вели мне идти к машине!       С её лица никак не сходило это хитрое выражение. Зажав суму в кулаке, она прошептала:       — Ньирамачабелли, повелеваю тебе… — сделала выразительную паузу. — Меня поцеловать.       Растрогавшись тем, что Джейн потрудилась запомнить моё руандийское имя, означающее «Одинокая женщина, которая живёт на горе», я повиновалась. Конечно, хотелось сделать это с несколько большим энтузиазмом, чем позволяли обстоятельства. А если бы кто-нибудь обратил внимание — ну, что же, плюс один к выходкам чокнутой Фосси.       Джейн, довольно улыбаясь, запихала суму обратно ко мне в карман (слава богу) и пошла на выход.       Как только мы отъехали достаточно далеко от аэропорта, я остановила Лили на обочине.       — Я очень скучала, Джейн, — банальный зачин, зато искренний.       — И я, — предсказуемый ответ, зато, хотелось верить, тоже.       Я наклонилась к ней через руль и поцеловала ещё: сначала в волосы, потом в висок, в глаза (и похуй, что к разлуке, я и так знала, что через несколько дней Джейн улетит обратно) и в нос. И отстранилась, чтобы понаблюдать, как у неё на лице сменяют друг друга предвкушение, разочарование, удивление и понимание. Умора!       — Ах ты…       Я улыбнулась ей и снова выехала на дорогу.       Мы добрались до Карисоке за два часа — отличный результат для меня, прямо-таки рекордный. И это несмотря на то, что наши остановки «передохнуть» растягивались чуть дольше необходимого.       Со всех сторон неслась удивительно однообразная, всего в две ноты, птичья песня. Я не могла дождаться, когда, наконец, лес расступится, и мы увидим «нижнюю хижину», где раньше жила Келли. Сколько лет прошло, а каждый раз, поднимаясь на свою гору, я испытываю смешанное чувство облегчения и удивления. Снова дома. И я сама построила этот дом.       — Не знаю, придёт ли сегодня Ромбах, он иногда забредает, если что, не пугайся, — предупредила я. — Ужинает он отдельно.       Джейн закатила глаза: она никогда не одобряла моего стремления дистанцироваться от студентов и стажёров. Мол, в таком изолированном месте, как Карисоке, нужно поддерживать товарищеский дух. Я сделала вид, что ничего не заметила. И так уступаю Джейн чаще, чем руандийскому правительству, но всё равно не обязана с ней во всём соглашаться. А что бывает, если слишком расслабишься, я сполна прочувствовала с Келли и особенно с Сэнди.       — Но он же будет встречать с нами Рождество?       — Конечно, — рассеянно подтвердила я, — если найдёт дорогу от своей хижины.       Джейн прыснула.       — Всё так плохо?       — Хуже. Финансы не позволяют, а то бы наняла ему няньку. Захочешь сделать небольшое пожертвование — отказываться не буду…       Из-за кустов к нам радостно бросилась Синди. Не лаяла: не умеет. Да и от кого научишься, когда вокруг люди, куры, антилопы, буйволы и гориллы? И ни одной собаки. Кем, интересно, она сама себя считает? Я наклонилась к ней — Синди плюхнулась на спину, надеясь, что я почешу ей пузо. Иногда мне даже начинает казаться, что я какая-то особенная, раз одно моё присутствие, один взгляд заставляет её сходить с ума от счастья. На самом деле, конечно, нет во мне ничего особенного и не было никогда: просто Синди, как все собаки, нуждается в человеке. Я часто думаю, а так ли уж нужен человек человеку? С детства не могу определиться с ответом. В Карисоке я дичаю без людского общества и чувствую это. Но стоит спуститься в город, а тем более приехать в Штаты или в Европу — как нестерпимо хочется обратно. Однажды ночью мне пришла в голову очень глупая мысль: я как будто что-то среднее, какой-то новый (или, наоборот, ископаемый?) вид. Она меня напугала, и чтобы заглушить этот страх, я сделала то же, что обычно: напилась. Кем бы я ни была, слаба моя натура… Впрочем, «человек» — слишком абстрактная формулировка, а Джейн мне нужна в любом случае.       Мы обошли неширокий луг, миновали кухню («Здравствуйте, мадемуазель Дайан, добрый вечер, мадемуазель Джейн, ужин почти готов!»), мою старую хижину, ряд деревьев на берегу ручья, большую палатку, и, наконец, бросили чемодан у порога гостевого домика.       — Ну, я буду у себя. Приходи. Ужин нам принесут.       — Я быстро, — пообещала Джейн.       Мою глупую улыбку не стёр даже замок у меня на двери, который опять заартачился. Давно пора было что-то делать, может, попробовать для начала смазать. Ковыряясь в нём одной рукой, другой я дёрнула за бороду висевшего над дверью развесёлого Санта-Клауса с подписью «Здорово!» Рождественское настроение ощущалось в полной мере.       Джейн действительно управилась быстро и появилась как раз тогда, когда я, наконец, совладала с замком и распахнула дверь.       — Добро по…       С диким визгом с крыши вниз метнулась маленькая чёрная тень и приземлилась точно на плечи остолбеневшей Джейн. Уж с чем-чем, а с координацией у Кимы проблем нет.       — Бля! Кима!.. Я совсем забыла её запереть, — покаялась я, пытаясь поймать мартышку. Пришлось ухватить её за хвост, чтобы привлечь внимание, а потом держать на локте, пропуская Джейн в хижину. Кима устроила настоящий концерт, а когда я водворяла её в клетку, вцепилась зубами мне в большой палец, от души его погрызла и напоследок куснула ещё и указательный.       К тому моменту, как Джейн нашла и зажгла лампу, я заляпала кровью левый рукав рубашки и штанину.       — Дайан! — ахнула Джейн. В тусклом свете лампы всё наверняка выглядело гораздо хуже, чем было.       — Хуйня, обычное дело, — поспешно заверила я. — Если у тебя кошка, ты ходишь в царапинах, если у тебя Кима — ты ходишь в укусах.       — И с нервным тиком! Она всегда так выпрыгивает?       — Да, это её любимая… забава, — я достала бинт из ящика стола, где удобно держала его под рукой. — Африкосы боятся до усрачки. Завтра ей придётся посидеть в клетке, и она будет этим очень недовольна, но, думаю, мы её перекричим. И перепоём!       — Если бы ты и людям прощала хоть четверть того, что прощаешь Киме, — пробормотала Джейн. — Дай мне, я сделаю.       Я стояла молча, пока она перевязывала. Совершенно не собиралась с ней спорить. Как раз когда Джейн закончила, в дверь постучали.       — Мадемуазель!       — Наконец поедим, веришь? — рассмеялась я. — Входи, Каньярагана!       Я удивилась, как он ухитрился без происшествий донести такой большой поднос. И порадовалась, что вовремя заперла Киму.       — О-о. Спасибо, — я вдруг на всякий случай решила уточнить: — А Ричард в лагере?       — Ушёл к гориллам, мадемуазель. С утра.       — Один?!       — Да, мадемуазель, один.       — Еба-ать, — безнадёжно протянула я. Ну ничему мальчишку жизнь не научила. А ведь после отъезда Келли и Сэнди он мог спокойно пользоваться услугами любого из следопытов! У меня не было слов. Гондопляс, да и только!       Мы с Джейн переглянулись.       — Будем искать? — деловито спросила она.       В тот момент я её прямо особенно любила.       Торопливо поужинав, я организовала поисковый отряд. Будь это кто-то другой, было бы логично проработать маршрут ближайшей горилльей группы, то есть восьмой. Но у меня даже не было уверенности, что Ромбах изначально двинулся в нужном направлении, так что решили разделиться, чтобы охватить максимально возможную территорию. Джейн, конечно, осталась со мной.       Всё закончилось быстрее, чем я смела надеяться. Пыхтение и отчётливый хруст ломающихся веток послышались впереди и справа уже через полтора-два часа.       — Тихо, — сказала я. Мы остановились. — Ричард?       — Дайан! — донёсся его ответ.       Ну, он хотя бы был жив. Большое дело. Но я побоялась, что он не сможет выйти на мой голос (выйти к лагерю же не смог, хотя ориентир — пик Високе — был отлично виден весь день), поэтому крикнула:       — Встань и стой! И говори что-нибудь!       — Дайан, мне очень жаль! Я упал со склона и потом не знал, как вернуться на тропу.       — Горе луковое! Ничего не сломал?       — Нет, я в порядке.       Я продралась через последнюю полосу растительности и оказалась с ним лицом к лицу. Ромбах был весь в грязи, а на щеке у него красовалась царапина. Он поправил очки в толстой оправе и радостно улыбнулся мне, и я передумала его отчитывать. Что бы это изменило? Всё-таки я питала к неуклюжему пареньку определённую слабость, надо признать.       — Точно в порядке? — я взяла его за плечи, осмотрела, потом развернула и осмотрела ещё раз. Вроде цел.       — Извините, Дайан… Я подумал… Восьмая группа должна была быть совсем рядом!       — Эх, ты… Подумал… Завтра Рождество — смотри не думай, а сиди в лагере, ешь и пей, понял? Пошли.       Я вытащила его из зарослей и представила Джейн, которая была безукоризненно вежлива. В начале вечера я была решительно настроена заставить её забыть о приличиях, но после утомительных поисков Ромбаха поняла, что у меня вряд ли хватит сил. По правде говоря, всё, чего мне хотелось, — это выпить и лечь спать. Я стрельнула в воздух из своего револьвера, давая африкосам сигнал к возвращению, и побрела обратно в Карисоке.       Выпила я в итоге вместе с Ромбахом, который признался, что больше боится смерти от моей руки, чем в результате несчастного случая или, например, атаки буйвола. Тут у Джейн в глазах вспыхнул лукавый огонёк, и она сказала, что, пожалуй, пойдёт в хижину, а мы можем это обсудить. Но без неё мне не интересно было ничего обсуждать, поэтому я заверила Ромбаха, что не собираюсь убивать его, даже если он потеряется снова: просто посажу на цепь. После чего опрокинула ещё рюмочку за его здравомыслие и тоже ушла.       В хижине я перелезла к стенке и нырнула под одеяло. Джейн потянула меня за руку, чтобы я её обняла.       — Вот такой у меня Ромбах. Сегодня хотя бы не было дождя, а то в прошлый раз мы искали его всю ночь под ливнем. А однажды он свалился в расщелину.       Джейн крепче прижала к себе мою руку. Я догадалась, о чём она думает: вспоминает Рут, свою студентку, упавшую с утёса и разбившуюся насмерть. Технически в этом не было вины Джейн, как не было бы и моей, пострадай Ромбах серьёзнее. Но себя убедить непросто.       — И ты его не отсылаешь, — заметила Джейн после долгого молчания. — Зная тебя… Я, ещё когда читала о нём в письмах, думала: как ты это терпишь?       — Ну, ему правда интересны гориллы, а не регалии, которые на них можно заработать. И он делает всё, что я прошу, и не выёбывается, как Сэнди: «Я тут не паразитов изучаю, а поведение горилл!» — передразнила я Харкурта. Они с Келли уехали в октябре, но даже в конце декабря я ещё не могла говорить о них спокойно. Чёртовы предатели.       — Понятно, — просто ответила Джейн.       — Завтра уж, конечно, не до этого, — приглушённо сказала я, уткнувшись ей в шею, — а послезавтра или ещё там в один из дней заглянем к гориллам. Ты должна посмотреть, как вымахал Диджит. Да и вообще у группы четыре дохрена всего произошло.       — Да, было бы здорово…       Я устроилась поудобнее.       — Проснёшься раньше — буди не задумываясь.       Джейн так и сделала. Утром она провела кончиками пальцев по моей спине, и я, по-прежнему в полудрёме, даже от такой простой ласки сразу же почувствовала прилив жара. Не знала, чего хотелось больше: то ли ещё понежиться, то ли перевернуться, подставляя более чувствительные места. В конце концов выбрала второй вариант.       — Чутко спишь, — с улыбкой заметила Джейн.       — Ну, так я всегда готова просыпаться. Это тебе не будильник-Каньярагана, который сначала лупит по двери, а потом уматывает со всех ног. Африкосы…       — Тяжело им с тобой.       — А тебе?       — Хм-м, — сказала Джейн, прочерчивая ногтем линию от одного моего соска до другого. Я почти сразу перестала ждать ответа. — Мне тоже. Но у меня есть методы воздействия, которых у них нет.       Я закинула руки за голову.       — Таких ни у кого больше нет.       Джейн наклонилась ко мне и поцеловала медленно и как-то… задумчиво.       — Да, очень хочется на это надеяться.       Мне хотелось надеяться, что с разговорами мы закончили, и надежды оправдались. Честно сказать, всегда комплексовала из-за маленькой груди, но в руках Джейн она такой уже вроде и не казалась. А в глазах Джейн я себе всегда нравилась больше, чем в зеркале. У неё тоже было что сказать про мои глаза.       — Не закрывай… Они такие чёрные. Хочу утопиться.       — Эй! Ты мне нужна живой, — и всё же я честно постаралась. К счастью, необходимость в этом отпала, когда Джейн спустилась ниже.       Одеваясь, я поняла две вещи. Во-первых, время пролетело гораздо быстрее, чем я думала. Во-вторых, я не видела своего утреннего кофе.       — Каньярагана же не приходил? — на всякий случай уточнила я у Джейн.       — Нет, — улыбнулась она, — и это очень мудро с его стороны.       — Вечно ты за всех заступаешься! Отбоя я ему не давала, и с чего он решил, что сегодня мне не нужен кофе? Мог бы две чашки принести, раз такой мудрый!       Пиздец сплошной с этими африкосами. Открыв дверь хижины, я зычно крикнула:       — Каньярагана!       — Мадемуазель! — он тут же возник рядом.       — Где мой кофе?       Каньярагана начал бормотать что-то о том, что не хотел меня беспокоить, но я перебила:       — Я не спрашиваю, почему его ещё нет, хотя могла бы! Я спрашиваю: где он?       — Сейчас принесу, мадемуазель!       — Две чашки, — напомнила я, не переоценивая, в отличие от Джейн, его мудрость. — Пулей! И завтрак ведь уже наполовину готов?       Каньярагана снова исчез. Всегда бы ещё соображал так же быстро, как бегает, — цены бы не было.       Джейн вышла ко мне на крыльцо.       — Ты и впрямь сейчас ведьма! Пойдём, я тебя расчешу.       Сразу вспомнилась деревянная кукла с моими волосами, зловещая улыбка Серегеры, уверенного, что теперь я у него в руках…       — Нет! — воскликнула я слишком поспешно. — Я сама.       Звучало в духе заявлений упрямой трёхлетки, и могу только предполагать, как это удивило Джейн. Настаивать она не стала.       Завтракали мы на воздухе, за деревянным столиком возле хижины, в окружении всей моей живности. Курятник явился полным составом во главе с немолодым, но ещё энергичным петухом Уолтером. Синди бродила в окрестностях по какому-то причудливому маршруту, не забывая времени от времени подходить и клянчить еду. Парочка воронов, которую я подкармливала с лета, Шарль и Ивонн, топтались на краю стола. Кима наблюдала издали, со своего любимого места на крыше, и наотрез отказалась спускаться, когда я ей это предложила. То ли дулась из-за грубого обращения, то ли, наоборот, у неё проснулась совесть.       Вскоре на тропинке показался Немейе с небольшим чахлым кипарисом на плече — чаще всего именно кипарисы выступают здесь в качестве ёлкозаменителей. В посольстве или в богатых домах иногда наряжают сосны, но добыть их нелегко, и их слишком мало, чтобы я позволила рубить такую диковинку ради своей прихоти. На кипарис, пусть даже мелкий и несчастный, я кивнула, и Немейе с видимым облегчением ускорил шаг. От Джейн это не укрылось.       — Какой ты всё-таки деспот, Дайан!       Синди ткнулась носом мне в коленку; я выбрала тост позажаристей и протянула ей.       — Разве? Ну, иногда это неплохо.       Я и сама услышала в своём голосе типичные деспотические нотки. Джейн фыркнула и сочла за лучшее сменить тему:       — Я хочу ещё дополнительно выпить за Рождество по английскому времени. Встретить одновременно с семьёй.       — Давай, — согласилась я, собирая хлебом остатки джема, — когда?       Ответа не было. Я подняла глаза и увидела, что Джейн замерла, не донеся тост до рта.       — Чёрт. Я не знаю разницу!       Я тоже не владела этой нахуй мне не нужной информацией. Несколько секунд мы озадаченно смотрели друг на друга, потом я предположила:       — Ну, Руанда явно восточнее, значит, чуть впереди.       — Значит, будем пить каждый час после местного Рождества, — подвела итог Джейн. — Всю ночь! Чтоб уж наверняка!       Судя по выражению лица, для неё это было чем-то вроде приключения. Ну, а мне-то не привыкать.       Потом мы наряжали кипарис и раскладывали под ним тщательно упакованные подарки. В цивилизации я, как всегда, закупилась форменной одеждой и экипировкой для африкосов, а также бижутерией для их жён — недорогой, но уж получше той, что предлагают лавчонки в Рухенгери. Выпивка ожидалась местная: помбе, банановое пиво, которое Каньярагана и Немейе с успехом варили на праздники в изящной ванне. Ванна тоже была рождественским подарком, несколько лет назад посол преподнёс её мне в знак расположения. Я ни разу не пользовалась ей по назначению, предпочитая свою старую удобную лоханку, а вот для варки помбе она подошла прекрасно.       Джейн держала один конец серпантина, пока я наматывала второй на верхушку кипариса.       — Я привезла шампанского на всякий случай. Помбе много не выпьешь.       С этим я согласиться не могла, но промолчала; мы закончили с украшением хижины, в процессе пару раз почти подравшись за блестящие игрушки с Кимой, и потихоньку приступили к планированию ужина. Наученная сэндвичами с сыром и желатином от Каньяраганы и прочим горьким (иногда в прямом смысле) опытом, я не первый год придерживалась по праздникам принципа «африкосы готовят для африкосов» (на мои деньги). Гости, особенно Джейн, достойны лучшего! Например, утки с печёным картофелем и грушевого пирога. В качестве особого сюрприза я ещё в Кембридже раздобыла рецепт английского рождественского пудинга, но с ингредиентами и самим процессом проблем возникло больше. Секретарша сказала, что пудинг можно и нужно выдерживать несколько недель, а то и месяцев, и я честно засунула его в «холодильник» возле хижины в конце ноября. Стух или нет? Проверять мне было иногда страшно, иногда лень. Не вонял — это давало повод для оптимизма, обычно мне не свойственного.       Джейн была согласна на что угодно, кроме консервов.       — Переела? — сочувственно спросила я.       — Я не рассказывала? — удивилась она. — В первые дни в Кигоме нам едва хватило места в гостинице: полный город бельгийских беженцев из Конго… Мы там надолго застряли. Я предложила помощь, в итоге мы с мамой, одним фотографом и ещё парой человек сделали две тысячи сэндвичей с консервами за один вечер. С тех пор я на них смотреть не могу!       Знакомое дело — беженцы из Конго. Я и сама была такой беженкой. Помню, как заявилась на плантацию Розамонд в единственном своём уцелевшем платье и в грязных, вонючих кроссовках: другой обуви у меня не осталось. Розамонд тоже постоянно об этом вспоминает. Видать, сильное впечатление я тогда произвела.       Протискиваясь мимо Джейн к шкафчику, я опустила руку с её талии чуть пониже и сразу же увидела на пороге Ромбаха. Как всегда, он появился именно тогда, когда был меньше всего нужен. Я не особо убедительно сделала вид, что поправляю Джейн свитер.       — Тебе чего?       — Я подумал, может, вам тут немного помочь…       Опять это «подумал»! Господи! Сколько можно думать!       — А на той неделе ты, помнится, картошку сварить был не в состоянии. Теперь ты охуенный повар? — Джейн кашлянула, довольно естественно, но я поняла намёк. — Ну, я рада твоему прогрессу, Ричард. Иди, найди Каньярагану, ему помощь не помешает.       Ромбах послушно ушёл, забрав с собой моё почти романтическое настроение. Я вздохнула и вернулась к пирогу, и, увлекшись этим, не сразу обратила внимание на растроганный взгляд Джейн.       — У тебя мука в волосах, — тихо сказала она. — Как будто седина.       Я машинально провела по лбу тыльной стороной ладони — заодно это дало мне пару секунд, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. Замечание Джейн прозвучало так… по-домашнему, и мне снова безумно захотелось, чтобы она осталась в Карисоке насовсем, чтобы я могла называть её семьёй, которой у меня никогда не было, и чтобы мы вместе увидели, как настоящая седина припорошит наши волосы. Но это было невозможно тогда, и сейчас тоже невозможно, и нет смысла ни думать, ни говорить о глупых мечтах. А мечты у меня всегда глупые, давно поняла.       Я ещё потёрла лоб и с надеждой спросила:       — Ну что? Только хуже?       Джейн улыбнулась чуть снисходительно.       — Нет. Теперь нормально.       Наши подарки мы решили открыть чуть раньше, пока не появилась сотня галдящих африкосов. Предназначенная мне коробочка была небольшая, но, как всегда у Джейн, со вкусом оформленная. Я осторожно приоткрыла её и тут же, не веря своим глазам, разорвала упаковку окончательно.       — Джейн, о, Джейн, это же «Трисквиты»! Сколько… Три пачки! Три пачки «Трисквитов»! — всё повторяла я. Глупо, наверное, так бурно реагировать, но эти крекеры меня просто с ума сводят. Некоторым плодам цивилизации в Карисоке начинаешь радоваться, как ребёнок.       — Больше просто в багаж не поместилось, там и так много было всего, — развела руками Джейн.       — Ещё оправдываешься! — я быстро положила печенье обратно в коробку. — Я это припрячу, никому ни слова. Устрою потом оргию наедине с собой!       — Ну и правильно. Они только для тебя.       То, как Джейн это произнесла, заставило меня торопливо убрать «Трисквиты» подальше, притянуть её к себе и зацеловать до нехватки кислорода. Африкосы, впрочем, могли прийти с минуты на минуту, так что я взяла себя в руки: нужно было ещё вручить собственный подарок. Я нарисовала серию небольших картин с эпизодами из нашей кембриджской и бург-вартенштейнской жизни. Джейн изобразила как могла реалистично, себя — больше в шаржевом духе. На заднем плане засветилась даже Галдикас, и даже в приличном виде, чтобы у Джейн не было повода опять упрекать меня в несправедливости.       Мы всё ещё смеялись, когда гурьбой ввалилась первая порция африкосов, во главе всех — старый Базили с большим барабаном.       — Мы поют для мадемуазель! — объявил он.       — Обязательно, только не так сходу. Давай сюда… Трезвой это слушать нельзя, — пояснила я.       — Сколько их всего? — тихо спросила Джейн.       — Можно посчитать. В прошлый раз пришло шестьдесят восемь, а Рождество встречали шестьдесят девять, — я очень надеялась, что это не повторится. Хуёвая из меня повитуха, пусть африкосы и думают иначе.       Среди чёрных лиц Ромбах сразу бросился в глаза, но я всё равно сделала вид, что не заметила, как он кладёт свёрток под кипарис. Неуклюжий Ромбах, который был всё-таки славным пареньком (особенно по сравнению со многими другими моими стажёрами), хотя местами страшно бесил!.. Как-то сложилась его судьба? С того самого Рождества я больше не слышала о нём.       Заворожённая плавными движениями рук Джейн, которой довольно урчавшая Синди подставляла то один, то другой бок, я не сразу осознала, что наступила тишина и все от меня чего-то ждут. Ромбах осторожно дотронулся до моего рукава:       — Дайан, вы скажете что-нибудь?       Мне хотелось, конечно, совсем не речи толкать, но я откашлялась и подняла бокал повыше.       — Ну что же! Год вышел замечательный. Возможно, один из лучших в моей жизни, — я заставила себя не смотреть на Джейн. — В научном плане всё тоже очень неплохо. Главное, гориллы в порядке, и надеюсь, так будет и дальше — за это отдельная благодарность нашим патрулям. Думаю, можно с уверенностью сказать, что и год тысяча девятьсот семьдесят пятый обещает начаться в том же ключе. Давайте за это выпьем. С Рождеством! — последние три фразы я повторила на своём корявом суахили.       Мы чокнулись шампанским с Джейн и Ромбахом, а африкосы, шумно выпив помбе, снова подтащили ко мне свои барабаны с явным намерением спеть-таки для «мадемуазель». Из их торжественной речи я поняла только это слово — и ещё своё имя.       — Что они говорят? — поинтересовалась озадаченная Джейн. — Это ведь не суахили?       Я пожала плечами.       — Нет, это местная тарабарщина. Хуй знает! Хвалят меня, наверно. Ну, запевай, Базили!       И он запел! Тут же присоединились барабанщики, и началась обычная руандийская какофония, которую мы с Джейн в тот раз нашли весьма зажигательной. Остальные африкосы разбрелись, все пели, пили и плясали. Ненадолго пропадавший Ромбах снова возник возле меня и, вертя в руках пустой бокал, сообщил:       — Это моё первое Рождество не дома!       Я подлила ему помбе, хотя, возможно, не стоило.       — И как впечатления?       Он помолчал, подумал.       — Необычно!       С другого бока меня пихнула Джейн.       — Дайан, час, — она ещё ухитрялась следить за временем!       — Ах да, — торопливо воскликнула я, — с Рождеством! За новые свершения! — мы чокнулись и выпили. Ромбах посмотрел на нас с интересом, но я не собиралась ему ничего объяснять.       Сама я не следила не только за временем, но и за количеством выпитого, и толком не помню, как передо мной оказался один из самых больших барабанов. Я молотила по нему с большим энтузиазмом; Каньярагана одобрительно прихлопывал рядом. Африкосы смеялись и пытались подстроиться под мой неровный, но бешеный ритм, а Джейн смотрела в основном не на меня, а на часы, и наконец не выдержала:       — Два часа, Дайан! — я скорее прочитала это по губам, чем действительно услышала за грохотом барабана и африканских пяток, и проорала в ответ:       — Пей без меня!       Да. Не думала, что когда-нибудь скажу такое.       Часам ближе к трём Джейн распустила волосы и пошла вразнос. Вряд ли я когда-то ещё видела её такой, и зрелище мне определённо понравилось.       — Я, наверно, к себе, — неуверенно произнёс раскрасневшийся Ромбах.       — Как выйдешь, налево и потом прямо по дорожке, — не удержалась я. Джейн вежливо спрятала улыбку.       Африкосы, плясавшие так, что из досок в полу повылетали все червяки, начали расходиться только в половине четвёртого. На удивление трезвые Немейе и Каньярагана, вооружившись щётками и пакетами, взялись наводить порядок. Я понаблюдала за ними некоторое время.       — Вы это не серьёзно! Убирайтесь спать!       — Потом будет хуже, мадемуазель! — живо возразил Каньярагана.       Джейн соскользнула с дивана.       — Да, самое время подышать свежим воздухом.       — Ты прав, Ка… — я поняла, что, пожалуй, не произнесу с первого раза его имя, и решила даже не пытаться. — Ты прав! Не буду тут мешать. Провожу Джейн.       — Ну, Дайан, я же не бедолага Ричард, — засмеялась она. — В трёх хижинах не потеряюсь.       — В шести, — многозначительно поправила я.       Мы вышли наружу. После воплей, песен и танцев тишина казалась особенно звонкой и прекрасной. Через несколько метров Джейн очень уверенно свернула не туда — я поймала её за талию и нещадно задразнила Ромбахом и шестью хижинами. Это, конечно, было бы далеко не так весело, не выпей мы столько помбе, но, раз мы его выпили, обе чуть не умерли со смеху. Потом Джейн прижалась ко мне и пафосно призвала стать её компасом, а я сказала, мол, могу не только им, и… Тут надо бы написать «подхватила её на руки», но буду честна, у меня не получилось. Джейн сразу не поняла, что я собираюсь делать, и не облегчила мне задачу. В итоге я просто сгребла её в охапку и дотащила до её хижины в промежутках между новыми взрывами хохота. Чувствовала себя девчонкой, только гораздо счастливее.       Когда мы ввалились внутрь, я перестала смеяться и толкнула Джейн на кровать, которая жалобно скрипнула. Пронзительный звук чуть отрезвил, я решила не плюхаться следом и вместо этого опустилась у края кровати на пол. Джейн подняла голову и посмотрела на меня засверкавшими в полумраке глазами — у меня сердце почти остановилось.       — Что-то мне кажется, немногие видели тебя на коленях?..       — Только ты и гориллы… Это комплимент! Что ты… Ай! Комплимент, Джейн, честное слово!