Klangfarbenmelodie

Аллен чувствовал себя слишком странно. Ему казалось, словно его накачали воздухом, отчего он мог взлететь как шарик в самую высь и остаться парить там до самого конца времён. Внутри него всё почему-то трепетало, и в груди будто целое поле цветов выросло, и он не мог перестать улыбаться, как идиот, и… и… и… Ещё много разных «и», которыми было просто невозможно описать, насколько Аллен был сейчас рад и благостен. Линали в школе сразу же заприметила эту перемену в обычно мрачном друге, а Лави даже предположил, что Уолкер обзавёлся девушкой, на что юноша, закатив глаза, ничего не ответил. Вчерашний день не смогла испортить даже мозговыносящая разборка с очередными придурками, которым захотелось оспорить главенство Аллена над хулиганами в районе. Ведь вчера он почти всё время обсуждал музыку. С Тики, чёрт подери, но это было так прекрасно, что жаловаться — грех, на самом деле. Мужчина словно дарил какое-то чувство защищённости и заинтересованности, отчего Уолкер в какой-то момент просто забыл прикрываться своей ледяной маской, полностью отдаваясь разговору. И это было прекрасно. Потому что Аллен давно ни с кем так не разговаривал. Даже будучи Алисой, он стремился ни с кем особо не контактировать, потому что опасался раскрытия, да и просто не горел желанием общаться с кем-либо за исключением нескольких человек. С которыми, однако, о музыке не поговоришь. А сейчас внутри у него всё буквально пело и чуть ли не танцевало, отчего хотелось рассмеяться в голос — в нём было слишком много эмоций. А Аллен не привык, что в груди вообще может быть столько всего приятного в один момент. Он не знал, что с этим делать. Не знал — и поэтому они вылетали из него, парили по залу, мягко укутывали людей, и юноша чувствовал, что ещё немного и просто расплачется, не понимая, как вообще справляться с таким потоком радостных чувств. Виновник его порхающего настроения сидел на своем месте за столиком у сцены и чуть улыбался, потягивая что-то из чашки — то ли чай, то ли кофе (на самом деле Аллен заметил, что больше Микк любит именно чай, а потому решил больше кофе его не поить). Мужчина был ужасно ленивый, ужасно довольный и ужасно… притягательный. Стоило признаться хотя бы самому себе, что Аллена просто манило к нему, примагничивало как будто. Он весь сегодняшний день провел в каком-то странно лихорадочном предвкушении, гадая, понравился ли Тики его исполнение на этот раз или он разфыркается как фыркал, когда говорил о любимой музыке Неа. А еще, может, дело было в том, что юноша не знал, как Микк отнесется к нему-Алисе. С Алисой он всегда был галантен и спокоен — кроме последнего раза, разумеется. Но последний раз… он был аж в пятницу, отчего младшему Уолкеру казалось — очень-очень давно. И теперь… ох, теперь Аллен даже не знал, как хочет, чтобы Тики себя вел. Он не видел смысла в цветах после всего произошедшего, как и в целовании рук или вроде того, тем более, что, когда они поедут домой, юноша смоет с себя всю штукатурку и… будет уже не Алисой, в общем. Не девушкой, в которую Микк был влюблен, а парнем, который ему солгал. И это напрягало в некотором смысле, если быть до конца честным. Потому что Аллену сложно было поверить, что кто-то мог настолько сильно влюбиться, по сути, в него самого. В то, как он мыслит. В то, что он прячет глубоко внутри, чтобы не подвергать опасности дорогих людей. А теперь Тики пусть и относился к нему намного лучше, чем раньше, но юноша совершенно не представлял, как Микк поведет себя, когда вновь увидит Алису. Аллен был несуразным и уродливым мальчишкой. А Алиса была живой и прекрасной в своей искренности. Она была сосредоточием того, что Уолкер слишком сильно устал прятать. Джонни начал аккуратно перебирать пальцами клавиши, рождая чистые переливы, наполненные грустной ностальгией и печалью, и Аллен глубоко вздохнул, прикрыв глаза. Последняя на сегодня песня. Последняя, но самая эмоциональная и любимая. Он пел, и эта песня бежала, летела, окутывала его. Ему казалось, это ветер его окутывает. Ветер, которого в помещении кафе, естественно, не было. Мелодия то ускорялась, то замедлялась, то приглушалась, то становилась громче, но при этом все равно оставалась такой нежной, что в ней хотелось купаться, хотелось кружиться. Раскрываться. Аллен пел — и обнажал себя, свои мысли, уже выраженные чужими словами, но нашедшие в нем несомненный отклик — мощный, прекрасный, яркий. Внутри него была пустота все эти одиннадцать лет — и смотрел Аллен в пустоту. Это было будущее, не имеющее никаких перспектив, кроме постоянных догонялок с Адамом. Иногда юноша даже думал, что стоило бы сдаться ему на милость, спрятать брата за семью печатями и стать главой семьи. Поскорее избавиться от этого безумного, какого-то совершенно маниакального преследования. Может, он стал бы хоть немного, хоть на йоту свободнее?.. Тики смотрел на него не отрывая глаз. Сияющий, глубокий, ошеломленный. Аллен пообещал себе еще долго помнить этот изломанный в своей ошарашенности изгиб бровей и приоткрытый рот. Под веками защипало. Потому что юноша пел про свои стигмы. Про свои клейма, про пути, которые потерял, про то, что ничего не видел, что глаза его насильно закрыты и что непрекращающийся дождь, окружающий его, казалось, вечность, слишком тёпел. Аллен пел про себя — и чувствовал, как внутри всё бухнет, как грудную клетку словно что-то разрывает, как его, слабого и совершенно немощного, размывает мелодией, музыкой, словами. Своими эмоциями. Он задыхался. Захлёбывался. Тонул. Он хотел хоть с кем-то поделиться тем, как ему на самом деле плохо. Как ему горестно. Как ему тяжело. Он мечтал рассказать об этом однажды хоть кому-нибудь. Тому, кто мог бы поддержать, обнять, успокоить. Он мечтал однажды снять перчатку и не быть пожираемым огнём. Он мечтал посмотреть однажды в зеркало и не увидеть в нём мрачного ледяного урода с седыми волосами. Он мечтал. Потому что мечтать Аллен мог только на сцене. В платье, в парике, под тонной штукатурки и с искренней улыбкой, когда его никто не узнает, когда никто не поймёт, когда никому из знакомых не грозит опасность. Потому что никому не известная Алиса с красивым голосом совершено не похожа на Аллена, за которым ведётся охота длиной в одиннадцать лет. Когда песня закончилась, Уолкер не сразу понял, что по его щеке течёт слеза. Он растерянно улыбнулся, вслушиваясь в повисшую в зале тишину, и поклонился, обескураженно поблагодарив всех за проведённый в его компании вечер. И аудитория буквально взорвалась аплодисментами, отчего Аллен счастливо рассмеялся, ловя летящие к нему цветы (нужно будет их все засушить), и спрыгнул со сцены, уже на автомате направившись к будто приросшему к своему месту Тики, смотрящему на него как-то слишком странно. Чуть ли не восхищённо. Мужчина выдохнул, когда Аллен приблизился, и мотнул головой, вдруг резко прижимая его к себе и утыкаясь носом в волосы. Юноше стало немного жаль, что на нём парик. Тики обнимал надежно, ласково и крепко, как будто понял каждое относящееся к Уолкеру слово из песни. — У тебя такой голос… Как же ты поешь… — горячо зашептал он ему на ухо, заставляя вздрогнуть и мягко гладя по спине. Аллен замер, совершенно ошеломленный, непонимающий и какой-то… счастливо-несчастливый. У Тики на столе лежал букет красных тюльпанов. Но зачем нужны эти цветы, если Алиса — это Аллен, парень?.. Неужели… Юноша отстранился, заглядывая мужчине в лицо — и замер. Тики смотрел как сжигал, и Аллен, конечно же, тут же и загорелся, вспыхнул как спичка, смущаясь и радуясь. И совсем немного обижаясь на то, что смотрел Микк на Алису. Аллен уже хотел сказать об этом, натянуто улыбнуться и отпрянуть, но Тики вдруг скользнул подушечками пальцев по его щеке и наклонился, легко-легко, едва ощутимо целуя в уголок губ. Аллен дернулся, жмурясь на секунду, скользнул по шероховатой ткани его рубашки — и отпрянул, чувствуя, как горят щеки и совершенно не представляя, как вести себя. Глаза у Тики сверкали как-то почти лихорадочно, и он поклонился, когда презентовал Уолкеру цветы. А тот… тот облизнул пересохшие губы — совершенно машинально, не отрывая при этом взгляда от мужчины, и поспешил с легким заиканием сообщить, что сейчас придет, что нужно сходить и гримерку и… в общем, он понес какую-то чушь. Но что ему ещё необходимо было сказать? Тики, чёрт подери, поцеловал его! Тики, мать вашу! Тот самый, который с заметным презрением смотрел на него ещё с недели две назад. Тот самый, который восхищенно рассказывал про Алису Неа, буквально захлёбываясь восторгом. Тот самый, который вытаскивал из него пулю и ругался-просил-чуть ли не умолял. Тот самый, который вчера болтал с ним так, словно они были закадычными друзьями. А сейчас вдруг поцеловал. Неужели мужчина до сих пор не мог принять, что Алисы нет? Или ему мозги сразу же отшибло, как только он увидел предмет своей влюбленности? …Аллен никогда не отделял Алису от себя, но почему-то именно после того, как Тики ворвался в его жизнь, Алиса стала всё больше походить на что-то отдельное. На кого-то другого. На того, кем Уолкер не был. Прибежав в гримёрку, юноша стянул парик, становясь на шаг ближе к превращению в мрачного недостарика, и потерянно взглянул на своё ошеломлённое лицо, залитое румянцем. Серые глаза по ту сторону зеркала смотрели так испуганно и непонимающе, что захотелось рассмеяться, что, в общем-то, Аллен и сделал. Когда вся штукатурка была смыта, он иронично ухмыльнулся, глядя на своё бледное лицо, седые волосы и чёрное тату, и еле удержался от того, чтобы скривиться. Урод и мечтающий о чем-то идиот. Как будто кто-то мог влюбиться в него, такого жалкого и бесполезного. Это Алиса была прекрасной девушкой, олицетворением всех его мечтаний и желаний. А Аллен был всего лишь подростком-инвалидом. Уолкер всё же скривил губы в ироничной ухмылке и, быстро переодевшись и не глядя на свою руку (на сегодня он уже насмотрелся — минут пять терпел, пока не стало совершенно ужасно без перчатки. О чем вообще Тики думал, когда предлагал такое?), выскочил в коридор, бегом направляясь к выходу из кафе и прощаясь со всеми, кто ещё здесь остался. Тики ждал его у выхода — курил как обычно, стоя под козырьком, но, когда юноша выскользнул из кафе, останавливаясь рядом с ним, тут же выбросил сигарету. — Поехали? — легко улыбнулся он, и Аллен поразился его безмятежности, потому что у него самого щеки горели, да и само тело как будто охватил пожар. Но в этом огне гореть было приятно. — Д-да, конечно, — снова заикнулся он, мысленно сетуя на то, что не успел забрать тюльпаны, и пришлось оставить их в гримерной в вазе. Потому что сейчас можно было бы уткнуться в цветы и не показывать глаз. Микк взъерошил ему волосы, заставляя вскинуть голову, и легко тронул за плечо, потянув к машине. Что странно — в присутствии Аллена он сиял глазами так же, как тогда, когда тот был Алисой. И это обескураживало. Это заставляло теряться и не понимать, как себя вести. Ведь Уолкер, он же не заслуживает такого сияния. Почему Тики вообще так улыбается ему? Почему он так добр? Не может отличить Аллена от Алисы? Юноша ему теперь представляется девушкой, певицей из кафе? Аллен почувствовал, как в груди неприятно кольнуло. Всё дорогу до дома они молчали. Мужчина смотрел вперёд, следя за дорогой, какой-то ужасно одухотворённый и будто бы дико радостный. Когда подъехали к дому, Аллена снова обожгло чужим взглядом, и он искоса посмотрел на сидящего рядом мужчину, даже не представляя, что чувствует. То ли он хотел хорошенько дать ему по лицу, чтобы пришёл в себя и вспомнил, что только недавно целовал уродливого инвалида. То ли… то ли прижаться к нему, греясь, и не отпускать. А Тики просто смотрел. Смотрел в упор — чуть склонив голову и как-то мечтательно прикрыв глаза. — Ид-дем?.. — наконец, прикусив губу, тихо поинтересовался Уолкер, щелкая ремнем безопасности и отводя глаза. —…я сегодня с тобой не пойду, — легко повел плечами Микк. Тревога затопила огромной волной, и Аллен подозрительно нахмурился, отчего-то слишком встревоженный этой фразой. — Вы… вы с братом, что ли, поссорились? — напряжённо спросил он, в волнении облизнув губы и принявшись заламывать пальцы. Тики взглянул на его ладони как-то ужасно проницательно, так метко и понимающе, так… горячо, что захотелось спрятать их как можно дальше. Чтобы не смотрел так на эту уродливую кисть, затянутую в перчатку. Чтобы не смущал таким вниманием, которого юноша просто не заслуживал и не понимал. Почему Микк вообще так смотрел? Так смотрел на него, на Аллена? Мужчина передёрнул плечами, словно вопрос Уолкера слегка задел его, но лишь легкомысленно фыркнул. — Не волнуйся, Малыш, просто немного вправил ему мозги, — словно бы успокаивающе улыбнулся он, и Аллен просто вспыхнул больше от возмущения, чем от смущения (и не наоборот, точно не наоборот!), сразу же вскинувшись и сердито нахмурившись. — Я не малыш! И прекрати уже так меня называть! — воскликнул он, выпрыгивая из машины и предпочитая не замечать довольного, словно у обвалявшегося в валерьяне кота, взгляда.  — Уж извини, я слишком привык, — качнул головой мужчина, прежде чем юноша захлопнул дверцу, и тот замер, оборвав движение и затоптавшись на месте в полнейшей неловкости.  — Ммм… Ну-у-у… Ты т-точно не пойдешь? — все-таки еще раз поинтересовался он, потому что… Тики же жил один, насколько ему было известно. У него был здесь брат, была Роад, но все-таки… — Там… я такояки сделаю…  — Вот Неа и сделай, — подмигнул ему Микк, облокачиваясь на руль и улыбаясь. И — внезапно с усмешкой произнес: — Не хочу его лишний раз нервировать, он и так явно тебя ко мне заревновал.  — Н-непра-а-вда! — ошеломленно хлопнув глазами, воскликнул Аллен тут же. — Он п-просто так заботу проявляет!..  — Ну вот и посмотрим, что он будет делать сегодня, — задорно и бархатно засмеялся Тики — и махнул рукой. — Иди в дом, дурачок, замерзнешь же. Или, — здесь он лукаво сверкнул глазами, — садись обратно.  — Я пойду, — тут же открестился юноша. На самом деле было уже и правда довольно холодно, а у него под паркой одна лишь майка. — Спокойной ночи!..  — Спокойной ночи, — мягко отозвался мужчина — и Аллен поспешно хлопнул дверью машины, чтобы тот не видел, как у него краснеют щеки, почти сразу отворачиваясь и припуская ко входу в свой подъезд. Уже только набрав код и открыв дверь, юноша услышал, как автомобиль Тики отъехал от дома и выехал на дорогу.

~*~*~*~

Аллен сидел в своей комнате и не выходил оттуда уже часа два, заставляя Неа отчего-то чувствовать себя некомфортно. Мужчина развалился на диване, смотря в телевизор, но совершенно не обращая внимания на то, что происходило на экране, и мучительно серьёзно раздумывал над сложившейся ситуацией. Сегодня он приехал раньше, чем планировал (проверка диплома и нескольких борделей заняла меньше обычного времени), а потому застал брата готовящим поздний обед (было около двух пополудни) и напевающим что-то задорное. И это так напомнило ему Ману, так разозлило его, показалось таким раздражающим, что Неа не удержался от недовольного закатывания глаз и цоканья языком, на что Аллен отреагировал сразу же — вздрогнул, словно его поймали на чём-то преступном, и, растерянно ссутулившись, обернулся к нему, напоминая побитую собаку. И — моментально покрылся ледяной невозмутимостью, холодно поприветствовав. Неа ощутил себя таким мерзавцем, таким негодяем и недостойным идиотом, что захотелось тут же броситься к его ногам и просить прощения. Потому что слова Тики про музыку и улыбку не желали выходить из головы. Потому что Уолкер помнил её — эту счастливую улыбку брата, который забрался Микку под руку и с восторгом глядел в телефон, словно там были драгоценности и золотые слитки, а не какие-то обыкновенные песни. А сейчас Аллен не выходил из своей комнаты, а Неа боялся зайти к нему, потому что не знал, что сказать и как извиниться. Просто подойти и начать говорить? Или дождаться ужина и уже там всё обсудить? А вдруг брат настолько зол, что даже видеть его не захочет? Ведь после обеденного приёма пищи он в тот же момент заперся у себя, отстранено ответив на какие-то простые вопросы мужчины. Неа был в полнейшем раздрае. Неужели он и правда сам сделал из отзывчивого мальчика такого ледяного подростка? И… забитого, чёрт подери. Уолкер даже и не замечал раньше, насколько его братишка… запуганный. И это все сделал он?.. Неужели это он виноват во всем, что между ними происходило?.. …Аллен выглядел таким одухотворенным и счастливым, когда говорил о музыке. Как видно, стоило все же посмотреть правде в глаза. И — поблагодарить Тики за то, что тот дал ему хорошего пинка, потому что сам Неа еще долго не решался бы признаться себе в том, что виновен не в смерти Маны и не в самом факте аварии, а в том, что лишь усугубил состояние Аллена после всего произошедшего. Ведь и правда — любое упоминание о занятиях музыкой он всегда встречал цоканьем и ворчанием, отдавать Аллена в музыкальную школу отказался наотрез, хотя это было вообще единственным, о чем тот его откровенно просил за все эти одиннадцать лет, и даже пристрастился к музыке, совершенно непохожей на ту, что любил Мана. И — что любил Адам. Кто же из них двоих тогда боялся больше и больше был подвержен посттравматическому синдрому? Аллен, который всячески старался не нервировать его и от этого в итоге превратился в запуганного мальчишку, или все же сам Неа, мнящий себя взрослым и ответственным, но на деле никак это по отношению к брату не доказавший? Мужчина прикусил губу, вспомнив, как засиял Аллен (и как тут же словно бы чего-то смутился), когда Тики предложил подвезти его до кафе, и понуро уронил голову на руки. Он совершенно не знал, что же ему предпринять. Как же в одночасье оказалось, что буквально за несколько дней Микк — хоть и друг Неа, но все же не родной, прежде совершенно посторонний Аллену человек — разобрался в брате старшего Уолкера лучше, чем тот смог в нем разобраться за одиннадцать лет? Это некоторым образом уязвляло и, чего греха таить, заставляло несказанно ревновать. Потому что на Тики братишка смотрел с каким-то потаённым восторгом, с каким в детстве глазел на Ману с Неа, с какой-то благоговейной радостью, тайком, пока сам мужчина его не видел. Он словно хотел разговаривать с ним больше, видеться чаще, находиться рядом дольше. И осознание этого буквально убивало, потому что Микк смог сделать то, что оказалось не под силу самому старшему Уолкеру. Тики подружился с ним. Неа обречённо простонал в ладони, крепко зажмурившись, и подавил очередной порыв ревности, уверяя себя, что выражение лица друга во время короткого разговора с Алленом было совершенно отличным от того, с каким видом он рассказывал об Алисе. Мужчина тяжело вздохнул, всё-таки решаясь проведать брата, но так и не придумав достойной отговорки, и встал с дивана, выключая телевизор и направляясь к комнате юноши. Дверь была заперта, и он постучал. За стеной послышалась возня, как будто кто-то резко подорвался со своего места и быстро зашуршал бумажками, и только где-то через минуту Аллен ему открыл.  — Э-э-э… Неа?.. Что ты хотел? — братишка возник на пороге и так и застыл на месте, не пропуская Уолкера в комнату. Удивленно вскинутые брови, неприступный вид и несколько недоуменный взгляд. Мужчина сжал руки в кулаки, призывая себя не трусить и подумать, наконец, действительно о состоянии брата, и натянуто улыбнулся.  — Слушай, Аллен… — он запнулся и выдохнул. — Прости, я… могу войти? Я хотел бы с тобой кое о чем серьезно поговорить. Аллен молча отступил в сторону, скрещивая руки на груди и чуть склоняя голову к плечу.  — И о чем ты хочешь поговорить? — тон у него был опасливый и подозрительный, а вид… Вид — совершенно колючий, и за это Неа еще раз себя мысленно проклял, решив, что это не будет лишним. Потому что им и правда необходимо было поговорить. Обо всём. И о Мане — в первую очередь. Подумать только, они никогда и не говорили о нём, словно эта тема была под запретом, хотя запретной её никто и не делал. Чёрт подери, был бы Мана жив, точно бы по глупой макушке настучал. Неа, чувствуя себя каким-то ужасно пришибленным, потёр ладонью шею, продолжая глядеть на подозрительно нахохлившегося Аллена, и обречённо выдохнул, решив, что утаивать что-то сейчас было бы кощунством. — О музыке, — брат побледнел на глазах и напряжённо сжал челюсти, медленно сглотнув, — о Мане… обо всём, полагаю, — прошептал мужчина, неловко улыбнувшись дрожащими губами, потому что совершенно не понимал, как сейчас себя вести. Потому что понял, что сам сломал младшего братишку, заковав его в эти ледяные оковы. Аллен мучительно болезненно нахмурился и опустил голову.  — И… с чего же ты вдруг решил поговорить об этом? — голос у него явственно охрип — как будто от страха или волнения, — и Неа ощутил себя просто дикой дрянью. В какой раз за сегодняшний день, интересно знать?  — Я… я не должен был запрещать тебе заниматься музыкой!.. — выпалил он сходу, совершенно не представляя, как сказать об этом мягче и потому вываливая все сразу. — Прости меня!.. Я все это время вел себя ужасно эгоистично, но у меня никогда не доставало сил этого признать, и я… я даже не думал, что музыка будет для тебя чем-то настолько важным, но ты… — здесь мужчина замотал головой и спрятал лицо в ладонях. — Ты такой счастливый, когда говоришь о чем-то таком… Как в детстве… И я… не имел права запрещать тебе… — он вскинул глаза на брата, надеясь, что тот… хотя бы попытается простить его за все эти годы бесконечного скрытого третирования. И что у них наконец все будет нормально. Как и в обычных семьях. Но… Аллен плакал. Неа ошеломлённо вздохнул, чувствуя, как сердце замерло на мгновение и, стремительно бухнув куда-то в пятки, принялось заполошно биться уже там. Юноша закусил дрожащую нижнюю губу, словно всеми силами пытался заставить себя успокоиться, и сжал кулаки так сильно, что костяшки правой руки побелели. Он смотрел в пол, шмыгал носом и судорожно дышал, явно стараясь выровнять дыхание, но лишь сильнее сбивался с ритма, неровными порциями вдыхая воздух. Мужчина бросился к нему, но Аллен отшатнулся почти что в испуге, глядя на него как-то слишком затравленно, непонимающе, и глубоко, с присвистом вздохнул, жмуря глаза и с какой-то отчаянной иронией усмехаясь. Он облокотился ягодицами о столешницу, поспешно вынимая линзы и вслепую нашаривая рукой возле книг очки (и когда только успел новые заказать?), после чего взглянул на Неа уже со знакомой холодностью в глазах. Мужчина встревоженно замотал головой и всё же кинулся к нему, крепко сжимая в объятиях и ловя удивлённый ох. — Только не закрывайся! Пожалуйста, не закрывайся! Я знаю, как виноват, но, прошу тебя, дай мне всё исправить! — горячечно зашептал он, чувствуя, что Аллен леденеет, каменеет, и понимая, что ужасно боится этого. Боится, что вновь всё испортит. Что вновь придётся вернуться в прошлое — туда, где брат игнорировал его, боясь и слово сказать, чтобы не нервировать.  — Н-не стоит… Ты… не виноват, — тихо выдохнул юноша, пытаясь отстраниться, отпрянуть, спрятаться, но Неа замотал головой и порывисто чмокнул его в висок, крепко прижимая к себе и не позволяя этого. Он хотел его растопить. Растопитьрастопитьрастопить. Они же братьями были в конце концов.  — Виноват! — убито зашептал Неа. — Я только ухудшал все запретами!.. Боялся вспоминать, думал… думал, ты… будешь похож на Адама, если будешь заниматься музыкой, но я… Аллен покрывался ледяной коркой — и эта корка тут же трескалась, а на смену ей приходил новый слой льда. Как будто юноша пытался закрыться хоть как-нибудь — и не мог, раз за разом срываясь и приглушенно всхлипывая и вздрагивая. Спина у него просто ходуном ходила, и Неа принялся легко поглаживать брата, то и дело зарываясь пальцами в пушистые волосы и чувствуя, как в горле собирается комок. Так ведь не должно быть. Не должно! Минуты через три Аллен успокоился, хотя все еще заикался от беззвучного рыдания, и поспешно вытер слезы. И — снова попытался отстраниться.  — Прости, брат, я…  — Это я виноват, что ты плачешь, — замотал головой Неа. — Это я должен просить прощения. Я… я так ошибался, Аллен… — он шумно выдохнул и скорбно поджал губы. — Я… когда в субботу домой вернулся и вас с Тики увидел, я просто… ты так улыбался, Аллен! Ты не улыбался так одиннадцать лет!.. Юноша едва заметно улыбнулся подрагивающими губами, как будто как-то несмело, нерешительно. Как будто боялся.  — И т-ты не… — он замерцал глазами и длинно шмыгнул носом, — не обидишься?.. Неа словно землю из-под ног выбили. Обидится? Но на что? На то, что Аллен плачет? На то, что будет искренне улыбаться? На то, что хочет заниматься музыкой? На что он может обидеться? И как же всё между ними было ужасно, если брат вообще спрашивает про такое? Неа обескураженно выдохнул со смешком, прижимая бледного юношу к себе и утыкаясь лбом ему в макушку. — Не обижусь, — прошептал он, желая донести до Аллена такую простую, казалось, истину. — Мы же семья, я всегда поддержу тебя и помогу, — мужчина слегка отстранился, заглядывая брату в лицо, белое как полотно, с опухшими от слёз покрасневшими глазами, и, поправив скатившиеся очки юноши, ободряюще улыбнулся, на что тот вновь насморочно шмыгнул носом и зажмурился, словно впитывая в себя эти слова. Словно укутываясь в них как во что-то тёплое.  — Я люблю тебя… — тихо пробормотал Аллен, несмело обнимая его и пряча лицо. И Неа ощутил, как захотелось смеяться — и как комок в горле стал еще более тяжелым и горьким. Глаза узнаваемо защипало, и мужчина уткнулся юноше носом в макушку, крепко прижимая его и себе и не желая размыкать этих объятий… наверное, никогда.  — Я тоже, братец… Я тоже, — отрывисто шепнул он, все-таки ощущая, как скулы слегка обжигает влага. Он так скучал… Все эти одиннадцать лет они жили рядом, но мёрзли друг с другом, потому что у них не было возможности поговорить. Одиннадцать лет общего одиночества — одиннадцать лет непонимания и страха. Аллен мелко задрожал, вцепившись в его рубашку на спине словно в спасительный якорь, — прямо как в детстве, когда ему снились кошмары, а Мана не был способен их прогнать, отчего Неа забирался к ним в кровать и крепко-крепко обнимал, неся всякую чепуху, в которую братишка искренне верил. Он был тогда таким ярким и живым, таким эмоциональным и открытым, что мужчина часто предавался ностальгии и жалел, что те времена прошли. Что Аллен так изменился. Но оказалось, что это Неа был слеп — потому что Аллен не менялся. Он заковал себя, чтобы не напоминать старшему брату о трагедии, о Семье, о Мане, о детстве, о доме… о прошлом. Весь оставшийся вечер они слушали джаз. И — записи с концертов Маны, которые, к удивлению мужчины, Аллен хранил на ноутбуке.