Запонки, оставленные на столе

— Ну чудо, что за девочки! У той, темненькой, как ее… Лизи? Лесли? Лучшие ножки, что я видел. А как танцует! — Эл неуклюже попробовал изобразить игривое па. — Может пригласим ее продолжить вечер? Щупловатый Эллери Хойт в возбужденно жестикулировал и заглядывал в лицо своего спутника. Дженсен Эклз отошел в сторону от выходящей со спектакля толпы. Перед театром была настоящая сутолока из людей и автомобилей, мужчины в смокингах и дамы в легких платьях и мехах рассаживались в авто, сигналили задержавшимся, смеялись. Дженсен любил такой вечерний Нью-Йорк — веселый и шумный в свете электрических фонарей, с вырастающими на Манхэттене небоскребами, играющими на Бродвее джазменами, с доносящимися из окон звуками блюза. Город, полный людей, спешащих повеселиться, беспечный и хмельной, отрицающий сухой закон каждым из тысяч баров. Дженсен стоял у сияющей неоном афиши «Безумной любви» — сегодняшнего спектакля. Красные и голубые отсветы падали на лицо и гладкую прическу, отражались в металле галстучной булавки. Он с удовольствием вдохнул вечерний воздух и вытащил из кармана сигареты. В зале было душно, представление не стоило заплаченных за него тридцати центов, а суетящийся Эл почему-то напоминал сейчас крысу. Приятель явно рассчитывал, что вечер продолжится в квартире Дженсена. Апартаменты на Парк-авеню, к которым поднимал новейший электрический лифт, всегда производили впечатление на девушек и делали их сговорчивее. Впрочем, он мог рассчитывать на внимание лишь той крошки, которой не заинтересуется сам Дженсен. А у Дженсена не было сегодня настроения. В последнее время любой вечер в компании Эла заканчивался похмельем поутру и незнакомым женским телом в постели, так что это становилось уже скучным. Разумеется, бар в квартире Дженсена всегда был полон, и не каким-нибудь дешевым пойлом, а настоящим канадским виски. Дженсен покупал его у знакомого бутлегера, и пусть каждая бутылка обходилась порой в несколько десятков долларов, это того стоило. Дженсен ухмыльнулся, подумав, что с аппетитами Эл и его непостоянных подружек бутлегер скоро начнет подозревать в нем владельца магазинчика с задней комнатой, тем более что они всегда встречались, выбирая районы победнее. Эл заметил ухмылку Дженсена и снова попробовал привлечь его внимание, но тот лишь рассеянно кивнул. Дженсен был из породы счастливчиков — высокий, с фигурой спортсмена и лицом кинозвезды, он бы нравился женщинам и без своего банковского счета, элегантных костюмов-троек и дорогой, сшитой на заказ обуви. Но счастливчикам везет во всем — у Дженсена был не только счет, у него был целый банк, пусть пока тот и принадлежал отцу, старику Алану Эклзу. Эл же не мог похвастать ни особой привлекательностью, ни внушительным состоянием. Среднего роста, с темными, редеющими у лба волосами, недостаток которых современная мода на гладкие прически делала еще более очевидным; он терялся на фоне красивого спутника. Эллери пытался подражать Дженсену в одежде, но так его значительно более скромные финансовые возможности становились лишь очевиднее. Он играл роль безнадежного статиста и сам это вполне понимал. Дженсен прикурил, с наслаждением затянулся и только после этого скупо улыбнулся. — Извини, Эл, нужно еще кое-какие бумаги посмотреть. Завтра намечается серьезная сделка, не могу подвести отца. Тот досадливо скривился и, коротко попрощавшись, вернулся ко входу в театр, ожидать выхода темноволосой Лизи или Лесли, а Дженсен докурил, отсалютовал огромному рекламному плакату Кэмел и решил немного пройтись пешком. *** Никакие бумаги его не ждали. Просто Эллери слишком заискивал и жаждал одобрения каждой реплики. С чем-то похожим на брезгливость, Дженсен решил, что Эл становится неприятно навязчив. Бедолаге не стоило играть на бирже. Конечно, на бирже играли все, кто на Уолл-стрит, кто на гораздо менее респектабельной Брод-стрит. Бывало, человек делал себе состояние в один день, но Хойт чаще терял деньги, чем зарабатывал. И чем меньше оставалось у него денег, тем чаще он пил, тем безвкусней одевался и тем отчаяннее волочился за женщинами. Иногда Дженсен пытался его образумить: — Почему именно биржа, Эл? Займись чем-нибудь другим — рекламой, радио, да хоть автогонками! Иногда Дженсен буквально ненавидел Эллери — тому повезло пару раз участвовать в гонках, тогда как самому Дженсену была доступна лишь участь зрителя. Алан Эклз не хотел, чтобы его наследник сломал себе шею, да и не признавал гонки настоящим спортом. В этом отец был до обидного консервативен, так что и в школе и в Гарварде Дженсену пришлось заниматься греблей. Может, это не было так уж увлекательно, зато отлично сказалось на фигуре. Впрочем, прелестницы норовили выскользнуть из своих легких платьев, едва почуяв запах денег. Им было все равно — молод он или стар, красив или уродлив. Сколько раз он наблюдал, как эти дурочки так же волновались и сияли глазами при виде его отца. Алан Эклз холодно и почти надменно отвечал на приветственный щебет. К счастью, отец не любил зря тратить деньги и время, так что встречи с ним в городе были редки. Когда Дженсен только вернулся из Бостона, то пристрастился к бродвейским спектаклям. Если бы и в жизни было так просто принимать решения — отвергать авторитеты и идти за мечтой — как это делали актеры на сцене. В его собственной жизни не хватало веселья, мишуры и обманчивого блеска. Отец был требователен и сух, и Дженсен всегда пытался быть достойным его похвалы, сколько себя помнил. Но удавалось это так редко. И даже высказывая одобрение, Алан всегда давал понять, что ждет большего. Дженсен от природы был сдержан и замкнут, отцовское воспитание и школа только укрепили в нем эти качества. Театр и музыка же дарили чувство свободы для невозможного, заставляли забывать обо всем. Даже собственные досаду и гнев, вспыхивающие, когда в Гарварде его зазывали сыграть женские роли в студенческих спектаклях: «Из тебя получится вылитая Дженни!». Дженсен тогда мучительно размышлял, были ли тому причиной слишком длинные ресницы и пухлые губы, или приятели видели в нем внутренний изъян, не позволявшийся считаться настоящим мужчиной; то, что иногда он сам со стыдом видел в себе. Теперь ему было уже двадцать семь, и никто не рискнул бы сказать ему, что он похож на девчонку, и внутри не обожгло бы горечью и кислотой. Дженсен остановился на углу Бродвея и Пятьдесят первой, здесь сиял огнями Винтер Гарден. Дженсен оглядел афиши ревю, мимолетно пожалел, что выбрал сегодня другой театр. И вновь втянул в легкие прохладный воздух, избавляясь от ненужных мыслей. Все это ерунда: и сожаления, и ненужные отголоски почти забытого. У него есть другие, настоящие, поводы для забот и тревог, не стоит портить себе вечер. И все же Дженсен остановил такси и отправился домой. Завтра предстоял рабочий день, и заслужить одобрение отца будет непросто. *** Дома Дженсен расстегнул и положил на стол cеребряные с бордовой эмалью запонки, следом галстучную булавку. Отец считал бордовый цвет данью привязанности к Гарварду. На самом же деле, Дженсен выбирал запонки под галстук — недорогой галстук в диагональные стальные и бордовые полосы — подарок своей секретарши на Рождество. Алан Эклз никогда бы не снизошел до подобной дешевки, так что Дженсен, надевая галстук, каждый раз чувствовал себя почти преступником. Дженсен освободился от пиджака и жилета, расстегнул и небрежно сбросил на пол сорочку, снял и повесил на вешалку брюки. Каждый раз вместе с костюмом он словно избавлялся от надоедливой, приставшей к лицу маски. В тишине комнаты, оставаясь в одиночестве, можно было не держать лицо, не пытаться соответствовать отцовским ожиданиям, не думать, как он выглядит со стороны. Электрические лампы под матовыми изогнутыми плафонами мягко освещали квартиру, оставляя углы в уютной тени. Дженсен накинул халат, молча досадуя на самого себя, что даже в полном одиночестве соблюдает нелепые правила приличия. Кто может его увидеть, ходи он по своей квартире нагишом, и кому какое до этого дело? Отец крайне редко наносил ему визиты и никогда не делал этого без предупреждения. И все равно Дженсен отлично помнил, что Алан считал плебейством пренебрегать одеждой, а к своему единственному сыну всегда был строг: «Я дал тебе все, что только отец может дать сыну. Я же могу и оставить тебя без гроша. Не разочаровывай меня». Эту фразу Дженсен помнил с самого детства. Было ли дело в этом, или в том, что без одежды он чувствовал себя беззащитным, Дженсен и сам не знал. Он подобрал сброшенную рубашку и пошел в ванную. Привычка Дженсена одеваться, едва выбравшись из постели, всегда огорчала его любовниц. Но ни одна из них не задержалась достаточно долго, чтобы суметь отучить его от этого. Их нежные, ухоженные тела дарили недолгое удовольствие, но оставляли равнодушным сердце. Но так и ведь в Дженсене эти мисс видели прежде всего его кошелек — они были квиты. В ванной Дженсен сунул сорочку в корзину с вещами, предназначенными для стирки, заткнул слив и раскрутил бронзовый вентиль; в массивную ванну начала набираться горячая вода. Как только она прикрыла дно, Дженсен повесил халат на крючок и забрался в ванну. Хотелось подремать, но щекочущие прикосновения поднимающейся воды к коже сыграли с ним злую шутку — тело отозвалось, как будто его и правда кто-то касался. Низ живота налился теплом и тяжестью, член стал твердеть, вода еще не добралась до него, и Дженсен опустился в ванне чуть ниже. Вода поднялась до темных завитков волос в паху и тонкой, чувствительной кожи. По всему телу прокатилась дрожь. Дженсен поспешно сел, закрутил кран, а потом снова лег на дно, подсовывая под поясницу кулак. Призрачное прикосновение стало вдруг неприятным, но отказываться от тепла не хотелось. Он закрыл глаза и обхватил член ладонью. Привычные движения закручивали тугую невидимую пружину напряжения. Отдаленно мелькнула мысль, что Эллери был прав, сегодня стоило привести к себе темненькую, Лизи (или Лесли?). Все тело двигалось, толкаясь в плотно сомкнутые пальцы, но чего-то чуть-чуть не доставало. Дженсен знал чего, но упрямо зажмуривал глаза. Эти мысли отвлекали, желанная разрядка отодвигалась все дальше. Сдавшись, Дженсен прикусил нижнюю губу и посмотрел на собственный кулак. Темно-красная головка скользила между пальцами, то прячась, то бесстыдно показываясь. Стоило лишь на мгновение представить, что это чужая ладонь, как Дженсен наконец кончил. Он полежал немного, приходя в себя и дожидаясь, когда пройдет слабость и накатившая следом волна жгучего стыда, а потом быстро ополоснулся. Бьющие по коже струи смыли сперму и воспоминания. Секундная фантазия утекла в слив вместе с водой. Дженсен приучил себя забывать о подобных мелочах сразу и навсегда, иначе ему пришлось бы признаться самому себе — в недавней картинке сжимающая его член рука была не женской. *** Утром Дженсен проснулся от аромата кофе и звуков джаза. Был четверг, значит на его кухне хозяйничала миссис Хардман, обожавшая радио. По понедельникам и четвергам миссис Хардман убирала квартиру Дженсена и баловала его завтраками. Она никогда не заходила в спальню Дженсена до его пробуждения, так что он не опасался попасть в неловкую ситуацию, даже когда его случайные любовницы задерживались до утра. Дженсен доплачивал ей доллар за каждый ее визит, сверх жалования — при такой зарплате он вправе был рассчитывать, что, обнаружив вместо теплого тела в его постели тело остывшее, миссис Хардман поможет ему от него избавиться. Дженсен умылся, побрился и отдал должное кулинарным талантам своей прислуги. Оставив на столешнице обычный доллар и взяв портфель, спустился к машине, в которой уже ждал шофер. С самого начала года Дженсену почему-то было неспокойно. Дела шли отлично, Америка наконец-то окончательно оправилась после тяжелых лет войны в Европе — люди строили дома, покупали автомобили, всюду звучала музыка, даже сухой закон не слишком портил жизнь. Все покупали акции, постоянно растущие в цене. Инвесторы брали кредиты, чтобы купить новые акции (и банк Эклзов любил их за это), и так по кругу. Да, в тысяча девятьсот двадцать девятом даже не обязательно было жить в Нью-Йорке, чтобы играть на бирже — сделки можно было совершать по телеграфу. Но Дженсен подспудно ждал неприятностей. Возможно, он был пессимистом, считая, что подъем не может продолжаться вечно. Все чаще он думал, что рычаг был хорош для Архимеда, но не станет ли левередж тем, что перевернет их мир? Алан Эклз считал, что Федеральная резервная система способна уберечь их от любых потрясений: «Иначе зачем было ее создавать, Дженсен? К тому же, у нас есть Морган», но Дженсен не был в этом уверен. И не только он, Чарльз Мерилл еще в прошлом марте прислал отцу письмо, призывая продать все акции, пока цены на них высоки. К тому же, он призвал и других своих инвесторов, хотя все финансисты сочли его почти сумасшедшим. Алан Эклз отмахнулся, гораздо больше его занимали попытки войти в пул. Все говорило за стабильность. Даже когда летом раскрылась афера с участками во Флориде, оказавшимися гнилым болотом, акции, упав на девять пунктов, уже к вечеру снова начали расти. — Это стратегия, — заявил Алан сыну. — Пока одни паникуют, другие зарабатывают миллионы! И меня больше интересуют вторые. Наверное, отец был прав, и игры «быков» и «медведей» были опасны только для олухов. Не могут же ошибаться все? В день известия о флоридской афере Роджер Бебсон тоже предрек падение биржи, и ему поверили не больше, чем Мериллу. С другой стороны, Дженсен помнил, как профессора Гарварда с некоторым даже восхищением рассказывали о Понци и его финансовой пирамиде, выглядевшей, как безобидный арбитраж почтовых марок. Трудно было не задаться вопросом — так ли уж отличались от итальянского афериста растущие как грибы тресты? Все это вспоминалось Дженсену обычно в минуты рассеянного или раздраженного настроения и изгонялось чашкой хорошего кофе. Дженсен зарабатывал тысячу долларов в месяц, жить и развлекаться он привык с комфортом. Его собственные средства были не слишком значительны, отец требовал полной отдачи: «Ты мой единственный наследник. Придет время, и ты станешь принимать собственные решения, но пока это время еще не наступило. Я добавил в название банка «и сын» — это твоя доля семейного капитала». С возрастом отец становился все более упрямым. В банке Дженсена ждала рутина и отделанный темным деревом кабинет. Секретарь, мисс Бевик (в отсутствие посторонних Энн, а в особо веселые минуты — Энни), принесла вторую за сегодня чашку кофе. Обычное утреннее дурное настроение отступило перед принесенной стопкой документов и звоном телефонных аппаратов. После обеда Дженсен позволил себе несколько минут поболтать с Энн о новом кинотеатре в Бруклине. Почти сразу Дженсен решил в выходные одеться попроще и съездить туда на трамвае. Ему хотелось ненадолго затеряться в праздной, веселой толпе, может, прогуляться по Кони-Айленду. Энн понравился новый фильм, и она премило уговаривала Дженсена его посмотреть: «Ну же, мистер Эклз, не будьте букой. Я ведь знаю, что вы совсем не такой». С Энн было легко — светловолосая и сероглазая, с заразительной улыбкой, она любила танцевать и знала все о киноактерах, великолепно готовила кофе и не мечтала стать миссис Эклз. Энн была помолвлена с каким-то счастливчиком, и Дженсен об этом даже немного жалел — выйдя замуж, Энн непременно уволится, и ему придется искать нового секретаря. *** Вечером Дженсен поужинал в любимом итальянском ресторанчике, где встретил знакомого по Гарварду Филлипа Трея, и тот уговорил его в пятницу сходить с ним в один из новых клубов. В клубе, как водится, подавали особый чай, и пели чернокожие певцы. Недавно там появилась девушка с совершенно волшебным голосом, и Филлип теперь угощал этим чудом всех своих знакомых, так что собиралась довольно большая компания. Филлип поболтал еще немного о бирже и акциях, но, заметив, как поскучнел Дженсен, весело хлопнул его по плечу и уточнил адрес, чтобы заехать за ним завтра. Университетские знакомые и новый клуб. Поддерживать приятельство с гарвардскими выпускниками было полезно для ведения бизнеса, но Филлип ему действительно нравился. До нового утра с его заботами было еще далеко. Когда Филлип заехал за Дженсеном, тот уже надел фрак — целое состояние и несколько скучнейших примерок на пятой авеню — оставалось только застегнуть бабочку вокруг тугого воротничка. Запонки на этот раз были золотыми, с затейливой ажурной «Э» — отец подарил в честь открытия нового филиала, словно подписал, ей-богу. В машине уже сидели смазливая блондинка в меховом манто и Уильям, знакомый биржевой брокер. Уильям был не в смокинге, а в обычном костюме-тройке в полоску. — Знакомься, это Мэри, — представил девицу Филлип. — Мэри Барбара Ллойд! — девушка почти выкрикнула свое полное имя. — Фил, а ты не говорил, что твой друг такой красавчик! Она беспрестанно смеялась и, кажется, была под кокаином. Клуб находился в Бруклине, машину Филлип решил оставить у отеля Святого Георгия и приплатил портье, чтобы за его фордом приглядели: «Район тут не самый спокойный». Серое здание отеля в сумерках казалось темным, справа неосвещенной башней высился новый корпус — построили уже больше двадцати этажей. Очертания напоминали новые небоскребы, кажется, этот стиль назывался арт-деко, а может и нет, Дженсен не особо в этом разбирался. Пока Филлип договаривался с портье, а Мэри и Уильям то перешептывались, то хохотали, Дженсен вышел на улицу и достал сигареты. Чиркнул зажигалкой, но огонек появился и сразу погас, безуспешно попробовав еще несколько раз, он обратился к подошедшим к отелю мужчинам. — У вас не найдется прикурить? Очень высокий молодой человек в дешевом коричневом костюме и потрепанной шляпе улыбнулся и достал зажигалку: — Для вас, все что угодно, мистер. Дженсен прикурил, но прохожий и не думал отстраняться. Он по-прежнему с улыбкой смотрел на Дженсена, точнее разглядывал его. Дженсену не то чтобы было неприятно, скорее, молодой человек вызывал симпатию, но его слишком близкое присутствие вызывало непонятный дискомфорт. Хотелось или оттолкнуть его, или шагнуть ближе. Забытый спутник стоял чуть в стороне и нетерпеливо подергивал коленом. — Может, вам еще чем помочь, мистер? — голос у мужчины был почти ласковым. — Я знаю поблизости отличный бар… — Дженсен, тебя и на минуту нельзя одного оставить, — Филлип смерил незнакомца неприязненным взглядом, положил руку Дженсену на плечо и подтолкнул его к остальной компании. Странный молодой человек отступил на шаг и подмигнул Дженсену, улыбнулся так, что на щеках мелькнули ямочки, и вернулся к своему спутнику. — Еще немного и бог ведает, куда бы этот тип тебя затащил. — Наш Дженсен никого не оставляет равнодушным, — весело объявил Филлип, подходя к Мэри и Уильяму. — Беднягу пытался соблазнить почти на наших глазах какой-то… — Педик! — Мэри снова громко рассмеялась, а Дженсен оглянулся — они отошли всего на несколько шагов, и высокий парень со своим спутником вполне могли это услышать. Такое оскорбление вполне могло закончиться дракой, да и что подумают о Дженсене проходившие мимо люди — он же только что разговаривал с… Кажется, мужчины не услышали, или не приняли выкрик на свой счёт — парочка была уже у дверей отеля. — Они что, действительно? Им сдадут номер? — Сдадут-сдадут, даже не сомневайся. Здесь этим никого не удивишь, а их деньги ничуть не хуже наших. Клуб был совсем рядом, но если бы не Филлип, вряд ли они отыскали бы вход. Он располагался в тесном переулке, освещавшемся единственной лампочкой. Дверь открыл крепкий охранник, поприветствовал Филлипа, цепко оглядел остальных и пропустил внутрь. Обстановка была приятной — деревянные панели стен перемежались блестящими металлическими вставками, небольшая сцена, оркестр, около трех десятков столиков, покрытых белыми скатертями. Здесь было душновато и шумно, на сцене уже танцевали несколько девушек в ярко-синих нарядах, длинная шелковая бахрома платьев змеей закручивалась вокруг их ног. Компанию усадили за столик в середине зала. Мэри сняла свое манто и осталась в коротком, едва до колен, золотистом платье со слишком глубоким вырезом. Вырез немного закрывался длинной ниткой жемчуга, жемчужины были и в уложенной прихотливыми волнами прическе. На светлые волосы ложились мягкие блики, поблескивал бисер на полупрозрачной ткани, и все же Дженсену она не нравилась. Неприятной была улыбка — мелкие зубы и слишком ярко накрашенный рот. От не слишком приятной спутницы Дженсена отвлек официант, принесший виски в чайных чашках: «Настоящий канадский». Девушек на сцене сменили музыканты. Мэри, растерявшая всю свою живость, ушла в дамскую комнату и вернулась из неё снова в отличном настроении. Скоро примеру Мэри последовал и Уильям. Филлип же ждал свою певицу и болтал только о ней: «Она лучше Бесси». У Дженсена была пара пластинок Бесси Джонс. Ему нравились ее манера исполнения и голос, так что он тоже с нетерпением ждал обещанное выступление. Певица вышла после еще одного танца. В сияющем белом платье, с кофейного цвета кожей и тяжелым узлом волос на затылке, она была хуже Бесси. Гораздо хуже — слишком много надрыва на вкус Дженсена. Запретная любовь, обреченность и смерть — не слишком ли мрачно для начала уикэнда? Но остальная публика, похоже, его мнения не разделяла, ей бурно аплодировали, а Филлип кричал «Браво!». После было ещё несколько номеров, и когда уже принесли счёт, зазвучало танго, и с разных концов в центр сцены вышли двое мужчин. Белые рубашки, чёрные брюки и жилеты. Сначала их танец больше напоминал схватку — партнеры перехватывали занесенные для удара руки, потом уклонялись от прикосновений и вдруг сцеплялись в тесной хватке. Но чем дальше, тем реже танцоры отталкивали друг друга и все чаще притягивали. Ладони складывались в крепкий замок, они смотрели в глаза в глаза, казалось, что между ними воздух дрожал от напряжения, почти искрил. У Дженсена почему-то сдавило в груди, он хотел бы закрыть глаза, но не мог. Все было слишком — слишком откровенно, слишком напоказ. Музыка пела о близости и страсти. Тела прижимались все ближе, они уже практически тёрлись друг о друга в непристойном желании, ошибиться было невозможно — тесные брюки не позволяли ничего скрыть. Это заметил не только Дженсен — в зале раздался свист и выкрики. Мелодия закончилась на резкой и пронзительной ноте. Артисты завершили танец, соприкасаясь лишь ладонью и щекой, на которую эта ладонь легла. Дженсен наконец-то смог вдохнуть, бросил на стол несколько купюр и поднялся. Едва успел зайти в кабинку туалета и расстегнуть брюки. Одно движение ладонью, и он выплеснулся на грязную стену. Дженсен прикусил ребро ладони, глуша хрип. Хотелось ударить по этой треклятой стене, кричать. Его душили стыд, гнев и горечь. Почему постыдное и запретное, должное оставаться между двумя, стало развлечением для толпы? Здесь это вызывало жадное внимание и смех, а за пределами сцены, таких, как эти танцоры, — мужеложцев — сажали в тюрьму или отправляли в лечебницы. Дженсен некоторое время постоял неподвижно, пережидая не свойственный ему всплеск эмоций. Приятели успели его потерять. Уильям на оправдания Дженсена о том, что внезапно прихватило живот, ухмыльнулся и смерил его каким-то новым, неприятно липким взглядом. Он настойчиво предлагал продолжить вечер в другом баре. Мэри соглашалась, и оба норовили обнять Дженсена. Чуть опьяневший Филлип смеялся: «Вы зря теряете время. Наш Дженсен — образец морали». Эклзу надоели эти навязчивые ощупывания, и он стряхнул чужие руки, предупредив Филлипа: «Я сяду спереди». Возле отеля он снова увидел прежнего знакомого, высокий мужчина курил, стоя в тусклом круге света уличного фонаря. — Вам прикурить, мистер? — он улыбался только Дженсену, словно тот был совсем один. Внутри у Дженсена что-то дернуло и потянуло; разговаривать снова с этим человеком было очень плохой идеей. Дженсен и сам не понял почему медленно подошёл, вытянул из кармана Кэмел, вытряхнул одну сигарету и потянулся за огнем. Мужчина чуть наклонился, не выпуская собственной сигареты из губ. Их разделяло всего несколько дюймов. Дженсен закрыл глаза и затянулся раз, другой. Раздался смешок, и незнакомец отстранился первым. — Меня зовут Джаред, спроси в отеле, если захочешь найти, — снова усмехнулся и кивнул в сторону. — Тебя ждут. Дженсен покраснел, будто его окатили кипятком, и тоже сделал шаг назад. Докурил сигарету и растоптал окурок каблуком. По дороге домой Филлип снова говорил о блюзе, Дженсен отвечал. Бог знает, что творилось на заднем сиденье Форда, судя по звукам, женская стыдливость Мэри была не свойственна. Филлип и Дженсен не оглядывались. Дженсен попросил высадить его чуть раньше, прошёл полквартала пешком. Стараясь не думать, сколько дней не сможет спокойно курить, и, еще меньше, о том, чем занимается Джаред, если его хорошо знают в этом отеле. Дженсен проснулся и тут же рывком сел между подушек. Все этот проклятый клуб, не нужно было туда ходить — растревожил-разбудил почти забытое, смутное, душное, неправильное. За десять лет Дженсен сумел себя убедить, что первый в его жизни поцелуй, как и все, что последовало за ним, был ошибкой. Даже не ошибкой, случайностью. Мало ли, кто как чудил в юности. Произошедшее не было редкостью, в Гарварде приятели чего только не рассказывали о своих закрытых школах — кое-где излишне близкие «отношения» между учениками считались практически нормой. Но Дженсен учился в католической школе, и был крайне впечатлителен и наивен. Впрочем, второй участник событий тоже. Не будь они так сильно изолированы от мира, имей возможность встречаться со сверстницами, ничего бы не произошло. Билл Уилкс не был бы с позором изгнан из школы, не случился бы тот поцелуй, и ничего не нужно было бы забывать. А Дженсен старался забыть, очень старался. Такая история почти у каждого найдется — событие, которое желаешь забыть так страстно, что оно возвращается в кошмарах. Может, с кошмарами легче? Забывать того, кто снится тебе в «мокрых» юношеских снах, похоже на самостоятельную ампутацию, когда стиснув зубы, день за днем отпиливаешь кусок от себя самого. Теперь Дженсен мог признаться себе, что причиной был страх — перед гневом отца, лечебницей, тюрьмой. В кошмарах ему, все же, снился отец. *** О том, что имя Уилкса Билл — Уильям, — Дженсен узнал в последнюю ночь Билла в школе. Ничего удивительного — в школе Святого Николаса всех звали по фамилиям, и учеников, и педагогов. Из-за этого в первые школьные недели Дженсену казалось, что у него отняли не только дом, но и имя. Нелепое домашнее прозвище «Дженни» теперь вызывало не раздражение, а тоскливую боль, некому было называть его так. Мама умерла весной от гриппа, отец же всегда считал детское прозвище сына причудой жены и никогда им не пользовался. Мистер Эклз вообще не был сентиментален. Соображения практичности и забота об образовании единственного наследника перевесили просьбы Дженсена. Так что в первую свою сиротскую осень тот был отправлен в пансион. В действительности, школа была не так уж плоха. О, мистер Эклз многое мог бы сказать, услышь он это определение. Школа Святого Николаса была самой лучшей (и самой дорогой) на восточном побережье. Трехэтажное, теплое здание освещалось электричеством. Там были уборные и душевые, а в кабинете директора стоял телефон. Мальчиков селили по двое в одну комнату, для выполнения домашних заданий был отдельный класс. Дженсену было немного странно ходить на католические службы, но Алан Эклз, больше верящий в частную инициативу, чем в божью помощь, не видел в том особой беды. В школе уделяли внимание не только интеллектуальной подготовке тех, кто скоро должен был стать бизнес-элитой страны, но и физической форме. Алан Эклз выразил настоятельное желание, чтобы его сын попал в команду гребцов. Алан надеялся увидеть через несколько лет Дженсена студентом Гарварда. Будущее показало, что он не ошибся в расчетах. Оказавшись в обществе неуверенных, оторванных от дома подростков, Дженсен поначалу молчал и дичился, но скоро научился кое-как ладить с соседом по комнате, а потом и с одноклассниками. Может быть, этому способствовало то, что Дженсен умел постоять за себя, к тому же он неплохо справлялся с уроками и не отказывался помочь приятелям с домашним заданием. Соседом Дженсена был Фрэнк Браун, веселый малый. Фрэнки был немного ниже Дженсена и гораздо полнее, лицо его было испещрено угрями и он часто жаловался Дженсену: «Ну, какая девчонка посмотрит на эту рожу?». Он любил поболтать о девчонках, о том, что совсем скоро ненавистное заточение закончится, и он сразу найдет себе подружку. Фрэнки готов был об этом трепаться не затыкаясь. Иногда его фантазии становились слишком личными. Дженсен слышал как голос приятеля становился ниже, а дыхание тяжелее. От этого и ему самому становилось труднее дышать, а в теле нарастало стыдное напряжение. Дженсен отворачивался к стене и стискивал зубами угол наволочки. Он не мог прикоснуться к себе, Фрэнк бы услышал и все понял. Приятель, наверное, и сам дрочил под одеялом, но Дженсен не мог — это было неправильно, возбуждаться из-за голоса другого парня. Голоса и других звуков. Дженсен честно старался представить девушку, о которой мечтал Фрэнк, но у него ничего не получалось. В голову лезло совсем другое — как Фрэнк касается себя, стараясь не выдать этого своему соседу, как пальцы оглаживают головку, сжимают под ней, как от этого хочется выгнуться и сжаться одновременно. Фрэнки уже видел десятый сон, а Дженсен все ворочался, пытаясь избавиться от картинок в голове, уверяя себя, что это пройдет, надо просто велеть Фрэнку заткнуться, когда он опять откроет рот. Дженсен этого так и не сделал, но однажды произошло то, что сделало фантазии Фрэнка нелепыми и невозбуждающими. Просто у Дженсена появились собственные. — Чего он на тебя пялится? — Фрэнк толкнул Дженсена локтем, привлекая его внимание. — Кто? — Дженсен отвлекся от запеканки и оглядел ряд учеников, сидевших напротив за длинным столом. — Рыжий Уилкс. Прямо смотрит и смотрит. Дженсен поглядел на Уилкса и тоже поймал его взгляд. Уилкс отвел глаза, но в уголках его губ Дженсену почудилась улыбка. Сразу захотелось улыбнуться в ответ. Но тогда Фрэнк решил бы, что они с Уилксом что-то затевают, а его не хотят брать в компанию, и извел бы своими расспросами и нытьем. Уилкс был рыжим — беспощадный и неоспоримый факт. А еще он был конопатым — печальная судьба почти всех рыжих, что не мешало ему быть симпатичным парнем. Фрэнк вот с удовольствием променял бы прыщи на веснушки, кто бы только предложил. Уилкс часто оказывался рядом с Дженсеном, но тот обратил на это внимание только после слов Фрэнка. Они разговаривали не чаще, чем обычно, но Дженсен часто ловил на себе взгляд Уилкса, у них словно появилась общая тайна. Было здорово просто смотреть в ответ и видеть улыбку, когда они сталкивались, выходя из класса, или во время неизбежных воскресных служб. Только нужно было делать это осторожно, чтобы не заметил любопытный Фрэнк или другие. На Уилкса было интересно смотреть, тот легко краснел от непристойных шуточек, которые ребята отпускали иногда в умывальной, или когда проходил мимо Дженсена в душевой. Однажды Уилкс заболел и угодил в лазарет на целых две недели. Дженсен скучал, тосковал почти, будто у него отняли что-то очень важное. Поначалу он и не понял, чего ему так не хватает, потом не поверил, смутился, попытался отмахнуться, и, наконец, смирился. Когда бледный после болезни Уилкс улыбнулся ему с другого конца столовой, у Дженсена даже сердце сжалось, и стало хорошо-хорошо. У Уилкса во влажном воздухе умывальной смешно завивались волосы надо лбом, и он старательно их зачесывал. А вот прядки у шеи оставались без внимания и могли безнаказанно виться и прилипать к шее. Дженсен перед сном представлял непослушный завиток на шее Уилкса. Представлял, как подует на него, а Уилкс обернется и в отместку взлохматит ему волосы на затылке. Они могли бы поддразнивать друг друга, если бы стали соседями по комнате, им можно было бы болтать, не привлекая всеобщего внимания. Иногда, слушая сопение Фрэнка, Дженсен представлял на его месте Уилкса — рыжие волосы, рассыпанные по подушке, крупные кисти рук поверх одеяла. Поменять соседа по комнате в школе Святого Николаса было невозможно, поселенные вместе оставались соседями до самого выпуска. Но Дженсен все равно мечтал об этом каждый вечер перед сном. А потом случилась катастрофа. *** Было понятно — что-то произошло. Мрачные преподаватели ходили по школе с суровым видом, и ученики гудели как потревоженный улей, пытаясь угадать над чьей головой разразится гроза — почти за каждым можно было найти повод для хорошей взбучки. Все стало понятно, когда в класс с опозданием зашел Уилкс. Он был очень бледен, смотрел в пол и с трудом волочил ноги. Все гадали, что же он мог натворить, если с ним обошлись так сурово, но остальных отпустило: виновник недовольства учителей был найден, а значит, можно было не опасаться за собственную судьбу. И только у Дженсена все сжималось от дурного предчувствия. Вечером, после занятий директор собрал в церкви всех учеников и преподавателей. Отец Джон начал проповедь, и она была мало похожа на его обычные речи. Священник сурово напоминал им о грехе похоти, о той каре, который подвергнется слабодушный. Дженсен чувствовал, каждое слово как тяжелую горячую каплю, и от этого дождя было некуда спрятаться. Отец Джон вещал о Содоме и Гоморре, и о постигшей их судьбе. Он страстно обличал современных содомитов и потрясал руками, уверяя, что школа Святого Николаса не допустит подобного в своих стенах. Любой подверженный пороку будет немедленно изгнан. Взгляды присутствующих все чаще обращались к Уилксу, тот сидел у одного из проходов, и с каждым словом отца Джона все глубже вжимал голову в плечи. Его тоже жгли эти слова. Неурочная проповедь закончилась, ученики стали выходить из церкви. Все обходили Уилкса, сторонясь, словно о него можно было испачкаться. Тот остался один и еле поднялся со скамьи. Дженсен вышел одним из последних, он слышал за спиной шаркающие шаги. Ему хотелось обернуться, поддержать Уилкса хоть взглядом, но он не решился. Если бы кто-то из преподавателей это заметил, неприятности были бы уже у него — директор мог написать Алану Эклзу, а гнев отца был страшнее негодования сотни священников. Счастливчик Фрэнк избежал сомнительного удовольствия быть свидетелем словесной экзекуции Уилкса. Накануне он уехал домой, отец вызвал его письмом из-за какого-то срочного семейного дела. Дженсена некому было отвлечь разговорами, и он никак не мог успокоиться. Уилкс вовсе не выглядел таким уж явным негодяем, да и не мог он ничего натворить. Но случилось что-то страшное, и теперь Уилкса исключат, он уедет, и Дженсен больше никогда не увидит его. И Дженсен… Дженсен не мог думать дальше, ему становилось плохо от этих мыслей. Он так и не лег в постель, сидел в пижаме и халате на подоконнике, смотрел в окно. Дверь почти неслышно приоткрылась, и в узкую щель проскользнул… Уилкс. Дженсен слез с подоконника и замер, не зная что делать. — Я не такой, Дженсен! — зашептал Уилкс с отчаяньем, оказывается он знал его имя. — Я бы никогда… Они нашли дневник. Я просто писал. Я бы никогда. Я просто писал, а они подумали… Все же мечтают, ведь правда? — Да, — отозвался Дженсен тоже шепотом, он догадывался, что Уилкс писал в своем дневнике, — все мечтают. Уилкс заплакал, громко всхлипывая и глуша звуки рукавом своего халата. Дженсен испугался, что его услышат и зайдут в комнату. — Тише, тише, — он подошел ближе и осторожно похлопал Уилкса по плечу. Тот глухо застонал и вдруг обнял Дженсена, уткнулся в его шею. Дженсен застыл, но чувствовать чужое страшное отчаяние так близко было невыносимо, и он снова похлопал Уилкса, теперь по спине, и попросил: — Тише, Уилкс, не плачь. — Меня Билл зовут, — выдохнул тот Дженсену в мокрую шею, и, начав говорить, уже не мог остановиться. — Ты такой, Дженсен! Ты необыкновенный. Я бы никогда тебе не сказал, ты же не… Я знал, что это невозможно. Иногда ты улыбался мне, и я думал, что этого достаточно. Но иногда мне становилось так плохо. Я знаю, что это неправильно, и я должен мечтать держать за руку красивую девушку, но я просто не могу. Иногда я умираю от того, что не могу взять тебя за руку. А если возьму, ты посмотришь на меня с отвращением. Нет, ты не жесток, но если ты будешь смотреть на меня с жалостью, это даже хуже. Билл исповедовался, прижимая Дженсена к себе, не давая возможности взглянуть себе в лицо. Билл признавался в невозможной, неправильной любви, и пусть само это слово так и не прозвучало, разве можно было ее не узнать? А Дженсен едва стоял на ногах — от слов Билла, от его жаркого дыхания на коже у него подгибались ноги, а внутри разливалось отчаяние. Он был таким же, разве что не вел дневник. — Я подумал, этого ведь все равно не случится, никогда не произойдет. Кому будет плохо, если я просто об этом напишу? Я не писал твоего имени! Никогда. Только о том, как я хочу к тебе прикоснуться, поцеловать тебя хоть раз в жизни. Один раз. Дженсен все пытался успокоить Билла, и сам не заметил, как вцепился в него с такой же, если не с большей, силой, как сам Билл сжимал его. Они потихоньку пятились к кровати, и когда матрас уперся Дженсену под колени, тот сел сам и усадил Уилкса. Теперь Билл смотрел на Дженсена, ночь была лунная, и света хватало, чтобы видеть лица друг друга. Билл смотрел на него, не отрываясь, и Дженсен тоже не мог отвести взгляд. — Один раз, — машинально повторил он. Билл все смотрел на него, его лицо все приближалось и приближалось, пока наконец губы не коснулись губ Дженсена. Дженсен никогда раньше не целовался. Он слышал, конечно, чужие рассказы, но не знал, сколько в этих рассказах правды, а сколько юношеской бравирующей выдумки. Губы Билла были теплыми, они чуть прихватывали то верхнюю, то нижнюю губу. И это было так — Дженсену казалось, что он рассыпется на части, если этот поцелуй прервется. Билл чуть отодвинулся от него, и Дженсен судорожно вдохнул воздух. В этот момент губы вернулись к его губам, но теперь Бил касался их кончиком языка, обводил влажную изнанку, а потом толкнулся в рот Дженсена языком. Это было непристойно, это точно было грехом. А в следующее мгновение они уже лежали на постели Дженсена и целовались. Узнай кто об этом, и завтра из школы исключат двоих. Дженсен понимал это, но не находил в себе сил остановиться. Они обнимали друг друга с настоящим отчаянием, эти минуты были единственным, что могло бы у них быть. Билл плакал, шепча, что отец отправит его лечиться, и ему страшно. Страшно, что его не смогут вылечить, и он навсегда останется изгоем, и страшно, что вылечат, и тогда он забудет Дженсена. От поцелуев и объятий пояс на халате Билла развязался, а пижамная куртка задралась. Дженсен случайно коснулся голой кожи спины, и Билла начала бить дрожь. Тогда Дженсен взял его ладонь и притянул к себе под пижаму. Тело окатило волной незнакомого и странного, и он тоже задрожал. Много позже Дженсен понял, что это и было желание. Прикосновений было и много, и мало. Они устроились совсем близко друг к другу, пока Дженсен не почувствовал, как его член прижимается к бедру Билла. Их разделяло два слоя довольно плотной ткани, но она не мешала чувствовать чужое тепло. Билл тоже его почувствовал, но не отодвинулся, а напротив, немного согнул колено и прижался сильнее. Он чуть двигал бедром, то ослабляя, то усиливая нажим, и Дженсен просто сгорал. А потом Билл прижал его ладонь к своему паху, и они кончили оба, вжимаясь лицами в постель в попытке заглушить рвущиеся из горла звуки. Они лежали рядом, пока не стихла дрожь, и не успокоилось дыхание. Билл поцеловал Дженсена на прощание, оправил халат. — Я никогда тебя не забуду, Дженсен, — и тихо прикрыл за собой дверь. Дженсен не нашел в себе сил смотреть как Билл его покидает, он отвернулся к стене и зажмурил глаза в попытке сдержать слезы. В груди невыносимо болело, словно от сердца осталась только половина. Он пытался не представлять рыжего солнечного Билла навсегда запертым в страшной больнице, не слышать его слов: «Я так боюсь… Я тебя не забуду… Они не знают, что это о тебе…». Они не знали, только поэтому никто не грозил Дженсену смертными муками и не изгонял из школы. Он больше никогда не слышал о Билле Уилксе. Родителей учеников школы Святого Николаса, разумеется, известили о случившемся. Алан Эклз на каникулах имел с сыном серьезный разговор, из которого тот уяснил одно — отец никогда не простил бы и не принял неправильного сына. И Дженсен очень постарался стать правильным. Но по ночам ему снился то рыжий мальчишка, то проклинающий его отец, и от этого было так плохо. Так плохо и больно, что Дженсену пришлось убедить себя, что все случившееся в ту ночь было случайностью. Не будь Билла, Дженсен никогда бы не оступился, никогда не допустил бы такого. У него неплохо получалось до сегодняшнего дня, когда все вернулось в ярком, обжигающем сне. *** Утро не задалось — Дженсен не выспался, облил кофе любимую сорочку и ему пришлось спешно ее переодевать, а на работе отец изъявил желание его видеть после обеда для серьезного разговора. Разговор оказался неожиданным. — Ты знаешь, что по сравнению с Морганом или Варбургом мы мелкая рыбешка. Но даже выскочка Джанини, сын каких-то итальяшек, обходит нас, — Алан Эклз плеснул в бокалы бренди и подвинул один из них сыну. — Нам необходимо расширять сеть филиалов. Дженсен обнял бокал ладонями, согревая. — Но мы расширяемся, может быть не так быстро… — Недостаточно быстро! — отец прервал его энергичным взмахом руки. — Но я нашел решение — мы можем объединиться с банком Ллойда. Джейкоб Ллойд в одной с нами весовой категории, но объединившись, мы сразу попадаем в следующую лигу. Дженсен задумчиво покусывал губу, Алан явно еще не закончил, и Дженсена беспокоило, что для этого разговора отцу понадобилось бренди. Старший Эклз медленно пригубил напиток и не торопился прерывать паузу. — У этого решения есть плюсы и минусы, — на пробу начал Дженсен. — Плюсов значительно больше. Поверь, я думаю об этом уже несколько месяцев. Недавно я говорил с Ллойдом, идея ему понравилась. — Юристы уже занимаются документами? — Дженсену было очень неприятно, что такое важное решение отец принял без него, он чуть ослабил галстук и отпил, наконец, из бокала. — Прежде чем говорить с юристами, мне нужно решить еще один вопрос, — Алан Эклз цепко посмотрел в глаза сына. — Ллойд хочет подстраховаться, он хочет быть уверенным в нашей лояльности. Ллойд предложил довольно консервативное решение вопроса. Но разумное решение, — Алан выдержал небольшую паузу и продолжил. — У Ллойда есть дочь, примерно твоя ровесница. Вы заключите брак, и тогда Джейкоб Ллойд объединится с нами. Дженсен медленно допил свой бренди, ему тоже нужна была пауза. Господи, его словно в лицо ударили. Вот так хладнокровно и прагматично отец распорядился его жизнью — расплатился им за финансовый контракт. — Я должен подумать, — спокойный тон дался с трудом, и Дженсену стоило больших усилий не хлопнуть дверью. Отец не возразил, но Дженсен знал — это просто отсрочка, ему придется жениться на совершенно незнакомой женщине. Перспектива предстоящего брака висел над шеей Дженсена как нож гильотины — холодный и острый, почти касающийся лезвием кожи. Остаток дня он так и не смог сосредоточиться на делах. Навязанная женитьба, воспоминания и сегодняшний сон сложились в какую-то головоломку. Дженсен видел отдельные детали, но не мог составить целой картины. Досада на отца за принятое решение не могла обмануть, дело было вовсе не в Алане. Дженсен не мог разобраться в себе, именно это сбивало с толку. *** Погода внесла коррективы в воскресные планы Дженсена — с самого утра шел мелкий дождь. Вместо прогулки на трамвае, Дженсен отправился в кино на такси. Новый кинотеатр, Кингз — одно из чудес Лоуэс — был огромным, роскошным и помпезным. Чудеса на то и чудеса — все пять кинотеатров должны были стать образцами роскоши и торжеством новых технологий в кинопоказах, один открылся еще в январе, три других, в том числе и Кингз Фиате, в начале сентября, последний еще достраивался. Перед фильмом Дженсен побродил по холлу, посмотрел на арочные потолки, на лепнину на стенах и длинные прозрачные люстры. Новая драма «Уставшая река» была звуковой, главный герой бросал прежнюю неправедную жизнь под аккомпанемент пианино. Ричард Бартелмесс был, как всегда, хорош, а вот его партнерша, пресноватая блондинка, Дженсену не понравилась. Когда Дженсен вышел на Флэтбуш-авеню, проглянуло солнце. Дженсен прошел немного по лужам, сел в трамвайный вагон, едущий на Манхэттен по Бруклинскому мосту. Он и сам не понял, почему вышел, не доехав до моста, и каким образом ноги принесли его на Генри-стрит. Дженсен смотрел на серый фасад отеля Святого Георгия, вполне благопристойный в свете раннего вечера, и почти ожидал увидеть Джареда. Разумеется, никакого Джареда поблизости не оказалось. Дженсен придумал, не пойти ли ему в клуб. Он не был уверен, что охранник его узнает, но можно было попробовать. Вопреки принятому решению, Дженсен вошел в отель. Темноватый холл был пуст. Портье посмотрел на него из-за стойки, и Дженсен понял, что не сможет спросить о Джареде и повернулся, чтобы выйти. — Ты все-таки решил найти меня, — Джаред стоял в шагах пяти, наверное, спустился по одной из боковых лестниц, ковер скрыл звук шагов. Он улыбался так, словно они расстались вчера. Улыбка заслоняла потертый на локтях пиджак и не очень свежую рубашку. Он подошел еще чуть ближе и Дженсен оглянулся на портье, тот не обращал на них внимания. Джаред кивнул на выход: — Я знаю бар поблизости. — Да, отлично. Виски мне не помешает, — в голосе Дженсена слишком явно прозвучало облегчение, он был рад выйти на улицу. — Виски никому еще не помешало, — рассмеялся Джаред и сжал его плечо. Он задержал руку чуть дольше, чем это было уместно, из зеленоватых глаз ушла улыбка, и плечо обожгло через два слоя твида и рубашку. В животе у Дженсена шевельнулась заснувшая было змея беспокойства, и тут Джаред снова улыбнулся и пошел к дверям. У них он остановился, дожидаясь Дженсена и пропуская пару вошедших мужчин. Кажется, они были ему знакомы. Джаред сделал приветственный жест и вполголоса сказал что-то одному из них. Все трое засмеялись, а тот, кто разговаривал с Джаредом, оглядел Дженсена так пристально и сально, как не принято смотреть на людей в приличном обществе. Дженсен поспешно вышел вслед за Джаредом, у него горели уши, жар прилил к шее и лицу. Он не был сейчас в приличном обществе — он только что вышел из отеля, где сдавали комнаты мужским парам. Захотелось поймать такси и уехать. Злость на себя — за страх быть случайно увиденным знакомыми, за неловкость, за стыд под чужим слишком откровенным взглядом — вернула ему решимость. Дженсен поравнялся с Джаредом и пошел рядом. — А я ведь актер, — Джаред взглянул на Дженсена с забавной гримасой, будто ждал, что собеседник ему не поверит, готовясь доказывать истинность своего утверждения изо всех сил. Лицо его было таким выразительным, что Дженсену стало жаль уходящее немое кино. Родись Джаред немного раньше, он мог бы стать звездой. — Ты играл с Мэри Пикфорд? — Дженсен скептично приподнял бровь. И Джаред просиял, словно ждал именно этого вопроса. — Однажды, но поскольку у нее была главная роль, оператору приходилось все внимание уделять ей, и моя голова никак не попадала в кадр. Они прошли полтора квартала, перебрасываясь шутливыми репликами, как мячиком для пинг-понга. Джаред жестом завсегдатая открыл дверь маленькой парикмахерской, а уже через минуту Дженсен уже оказался в задней комнате, в баре. Виски было паршивым, так что местный бармен вовсю смешивал коктейли. Джаред занял столик в углу и продолжал непринужденно болтать. У него было множество историй о театрах и киносъемках, где он играл крохотные роли. У него было много историй обо всем, так что Дженсен узнал, что Джаред иногда подрабатывал портье в отеле, если кто-то заболевал, поэтому его там неплохо знали. С каждым бокалом он придвигался к Дженсену все ближе, все явственнее растягивал слова. После четвертого бокала Джаред провел большим пальцем по запястью Дженсена, задумчиво очертил по нему круг и накрыл его своей ладонью. — Теперь ты все знаешь о моем пути к славе. Я тоже хочу знать твои тайны, — вопреки интонациям глаза Джареда смотрели серьезно, его пальцы чуть сдвинулись и мягко сжали ладонь Дженсена. И это пожатие не показалось неуместным или неправильным. Совсем наоборот — его хотелось продлить, и Дженсен тоже чуть сжал чужую руку. — Меня зовут Дженсен… — Бинго! — вполголоса провозгласил Джаред. — Теперь я знаю твое имя. Дженсен с некоторым изумлением понял, что действительно до сих пор не представился и хотел было извиниться, но Джаред снова чуть сжал его пальцы своими: — Дженсен. Тебе подходит. Как они вернулись к отелю, Дженсен не заметил — коктейли оказались крепче, чем он ожидал, а с Джаредом было слишком легко. В какой-то момент в баре Дженсен поймал себя на том, что рассказывает ему о марджорийных займах, Джаред слушал и кивал, улыбаясь, потом вкладывал ему в ладонь очередной бокал, подолгу задерживая свои теплые пальцы поверх пальцев Дженсена. Он смутно помнил, как они расплачивались, как Джаред полой пиджака прикрыл его слишком дорогой бумажник и аккуратно вынул несколько долларов и добавил свои. *** В себя он пришел уже в номере, когда Джаред повесил его и свою шляпы на латунную вешалку, прижал Дженсена к стене и поцеловал. Чужая щетина обожгла кожу, вкус спиртного и дешевого табака выкинул в реальность — в грязноватый номер сомнительного отеля, где его целовал почти незнакомый мужчина. Дженсен дернулся, но Джаред навалился всем телом, взял лицо Дженсена в ладони, провел большими пальцами по скулам: — Тш-ш-ш. Испугался? Первый раз? — Джаред смотрел в глаза, в его силе не было угрозы, только попытка успокоить, удержать. Он был совсем рядом и Дженсен чувствовал его запах, теплый и терпкий. Дженсен фыркнул: — Первый?! Джаред снова погладил лицо Дженсена и вдруг усмехнулся, сверкнув ямочками: — Ну, я-то не девчонка. Я просто поцелую, ладно? От интонаций и осторожной ласки напряжение отпустило также внезапно, как и настигло. Хорошо, что Джаред держал так крепко, хорошо, что он так смотрел. И так целовал. Словно все это было правильно, словно было можно. Сегодня. Сейчас. Опьянение вернулось, но теперь уже не от виски. Дженсен смотрел на покачивающийся потолок, мыслей не осталось вовсе. Они оказались на кровати, оба уже без пиджаков, жилетов и галстуков. Джаред целовался так, что Дженсен забывал дышать. Когда тот ненадолго отстранился, Дженсен начал хватать ртом воздух, плохо понимая на каком он свете. Джаред издал тихий смешок, очертил пальцем край распахнутой на горле белоснежной рубашки и протянул с довольными интонациями: — Какой чистенький мальчик. Дженсен горел от жадных поцелуев. Но если это было знакомо, то на остальные ласки почти не получалось отвечать. Похоже, Джареду это и не было нужно, он прижимал Дженсена к постели, пока спускался поцелуями от шеи к животу. Расстегивал мелкие пуговицы на его рубашке, иногда прихватывая зубами открывающуюся кожу, втягивая ее в рот, будто ему было мало. Мало Дженсена. На рубашке он не остановился. Если бы Дженсен не был так пьян, происходящее, возможно, смутило бы его. Или испугала сила собственного желания. Но несколько коктейлей — прекрасное оправдание невозможности остановиться или остановить. И далекое недоумение: как можно было десять лет убеждать себя, что на самом деле он этого не желал? Как, десять лет назад, умирая от тоски, ему удалось почти возненавидеть рыжего мальчишку, уверить себя, что был почти жертвой? Руки Джареда, его горячий и жадный рот счищали эту старую защитную шелуху. Становилось легче дышать и труднее сдерживать стоны. Колючие от вечерней щетины щеки и подбородок, горячее дыхание и та сила, с которой он сжимал Дженсена — Джаред так щедро дарил это. Когда его лицо оказалось над расстегнутыми брюками Дженсена, тот понял, что говоря о поцелуях, Джаред имел в виду очень разные поцелуи. Это удовольствие почти превращалось в пытку. Джаред втягивал ноющую плоть в рот, а потом выпускал с таким звуком, что у Дженсена уши горели от стыда. Джаред смотрел ему в глаза, дул на головку, улыбался шало, когда от этого ствол Дженсена дергался, а сам Дженсен начинал задерживать дыхание. И снова надевался на Дженсена ртом. Если бы не алкоголь в крови, Дженсен давно бы уже кончил, а так его качало в тягучих волнах желания, до усталости, почти до отчаяния, и никак не выбрасывало на берег. Джаред не отпускал. Он стащил с Дженсена брюки и белье и устроился между раздвинутыми бедрами. Джаред ласкал ртом и своими длинными пальцами, надавливал на какую-то точку за яйцами, отчего Дженсена окатывала волна незнакомого томного удовольствия. Но стоило Дженсену приблизиться к краю, как Джаред давил у основания головки почти больно, и все начиналось с начала. Наверное, Джаред мог его трахнуть. Дженсен бы не возразил — тот довел его до криков, до беспомощного скулежа, облизал всего, протолкнулся в задницу нахальным пальцем. Дженсен уже не вычленял отдельных действий, ему было много, слишком много всего. Наигравшись, Джаред накрыл своим телом, закрыл поцелуем задыхающийся рот и сжал ладонью оба члена. Дженсен кончил после нескольких движений ладонью, Джаред выругался и выплеснулся тоже. *** — Такой чистенький белый мальчик, — лениво протянул Джаред, когда отдышался. Они лежали рядом, в номере было уже темно и Дженсен не мог разглядеть выражение лица своего любовника. — Почему ты все время это повторяешь? — Чистенький белый мальчик? — Джаред произнес это с таким явным гарлемским акцентом, что Дженсен вскинулся. — Ты… Ты цветной? — мысль, что он мог оказаться в одной постели с цветным, потрясла Дженсена больше, чем тот факт, что он оказался там с мужчиной. Джаред рассмеялся, приподнялся на локте и повернулся к Дженсену: — Нет, я скорее поляк. Мои родители поляки, а я родился уже в Америке. Дженсен расслабленно упал на подушку и тоже улыбнулся. — У тебя здорово получается, но вряд ли тебе предложат сыграть негра. Джаред захохотал: — Да, вряд ли мне так повезет, — а потом ответил на предыдущий вопрос. — Просто ты белокожий. И чистенький. Пахнешь, будто только что вымылся, — Джаред повернул голову и прикусил Дженсена за мочку уха. — Принял душ утром. И я не белокожий, у меня веснушки. — Вкусный, — невнятно прошептал Джаред, втягивая мочку в рот. — У тебя дома есть ванна? Счастливчик. Дженсену давно не было так спокойно. Он лежал в непристойно расстегнутой рубашке рядом со своим любовником, на постели, в которой кто-то явно успел покувыркаться до них, и ему было плевать на это. Ни чистота белья, ни внешний вид не имели никакого значения. Они болтали о разной ерунде, Джаред, едва касаясь, очерчивал ресницы Дженсена, контур лица, рисовал замысловатые узоры на груди и животе. В коридоре раздался бой часов, он прислушался, сел, потянул Дженсена за собой. — Пора, я снял номер на три часа. На столе был кувшин с водой, у Джареда нашелся большой носовой платок он намочил его и протянул Дженсену — обтереться, потом сполоснул мокрую тряпку и привел в порядок себя. Они оделись. У Дженсена все еще немного кружилась голова, ему страшно не хотелось выходить из этой комнаты. Там, за дверью, все могло закончиться, или стать совсем иным. За этой дверью на них двоих будут смотреть с отвращением или презрением. Джаред шнуровал свои потертые туфли, а Дженсен смотрел на его каштановую макушку. Джаред что-то почувствовал и поднял лицо, улыбнулся, сверкнув ямочками. А потом поднялся и поцеловал. Он уже держал в руках их шляпы, а Дженсен все не мог оторваться от его губ, Джаред чуть отодвинулся и напомнил: — Время. Джаред отдал портье ключи. В холле было несколько пар, ключ от их номера достался паре из неприятного толстяка и оживленной, шмыгающей носом худышки с расширенными от кокаина зрачками, и те сразу пошли наверх. На Дженсена поглядывали с любопытством, его костюм был заметно дороже, чем у остальных, дорогие номера были в другом корпусе, но чужое внимание не беспокоило и не ранило. В голове крутилось лишь одно — все заканчивается, заканчивается прямо сейчас. Нужно было притвориться, только сейчас это не казалось важным. *** Джаред подмигнул портье и оторвал угол у страницы журнала, лежащего на стойке. Он что-то быстро написал на бумажке карандашом и сунул ее в карман, первым подошел к дверям и шутливо-церемонным жестом предложил пропустить Дженсена вперед. На улице уже стемнело. Джаред дошел до фонаря и вытащил сигаретную пачку, вытряхнул одну на ладонь, сунул в угол рта. Взглянул цепко в глаза и протянул пачку: — Хотите закурить, мистер. Он держался спокойно и отстраненно, совершенно чужой, исчезающий — почти исчезнувший — из жизни Дженсена. От этого внутри резануло холодом, невидимая ледяная рука сжала затылок. Дженсен машинально достал из кармана пиджака Кэмел. — У меня свои. — Но зажигалка-то не работает, верно? — Джаред по-прежнему стоял в нескольких шагах от него, но теперь улыбался лукавой улыбкой заговорщика. Холодные пальцы на затылке Дженсена чуть разжались. Джаред прикурил сам и протянул зажигалку Дженсену. Она была завернута в бумажный обрывок. — Вернете в следующий раз, мистер, — Джаред приподнял шляпу в знак прощания и не спеша пошел по улице. «В следующий раз». На оторванном от журнала клочке корявыми округлыми буквами был написан адрес. *** На следующий день Дженсен предсказуемо пришел в ужас. Вернее, Дженсен попытался ужаснуться. Ошалевшее накануне от ощущений тело вяло сопротивлялось голосу рассудка. До среды Дженсен убеждал себя, что больше никогда не станет повторять свое сомнительное приключение, что ничего страшного и не случилось, ну подумаешь, Джаред ему отдрочил (об остальном Дженсен в деталях вспоминать не решался), что подобное вполне допустимо, учитывая его скорую женитьбу. Дженсен свою будущую невесту не любил, да что уж, он ее в глаза не видел, но это вовсе не означало, что он собирался быть плохим мужем. Более того, наверняка его разумное поведение являлось негласным условием соглашения. Все это Дженсен повторял себе до среды, до самого вечера, когда тщательно вымылся, надел костюм и вышел из дома. В такси ему пришлось назвать адрес. Тот самый, что Джаред написал на бумажном клочке. Дженсен его сжег на следующее утро, только забыть не смог. Джаред жил на краю промышленного района между Бруклинским и Манхэттенским мостами. Таксист высадил Дженсена, сказав, что дальше проще дойти пешком. Несколько темных высоких домов слишком близко стояли друг к другу. Вонючие туалеты во дворе и ободранная колонка — вот и все удобства. На Дженсена глазели грязные дети, играющие на земле. Ему было не очень уютно, но Дженсен знал, что если сейчас не доведет дело до конца, то потом может уже никогда не решиться. Так что он поднялся по неосвещенной лестнице и постучал в дверь. В квартире не раздалось ни звука. Дженсен постучал еще раз. — У Джея сегодня спектакль, — открылась соседняя дверь, и из нее выглянул мальчишка лет пятнадцати, в великоватой ему майке и штанах на подтяжках. Он оглядел Дженсена с небрежным превосходством, будто точно знал, для чего тот сюда приехал. Потом предложил: — Могу дать бумагу и карандаш. Дженсен вынул из кармана пятьдесят центов и парнишка довольно присвистнул. На желтоватом листке Дженсен написал всего несколько слов «Отель Святого Георгия, номер 118, завтра в восемь вечера. Дженсен». Потом зачеркнул «завтра» и написал сверху «четверг». Записку он подсунул под дверь, постаравшись протолкнуть ее подальше. *** Джаред пришел. Дженсен встретил его у порога комнаты. Он пришел чуть раньше и успел уже передумать разного, почти решился уйти, вернулся. Джаред бросил шляпу на крючок и улыбнулся невозможно яркой своей улыбкой. Он притянул Дженсена к себе за затылок, втащил в поцелуй, не приручая, не успокаивая уже, уверенный, что тот понимает, для чего и к кому он пришел. Дженсен понял позже. В этот вечер для Дженсена началось то, что заставило уйти на второй план и новый филиал банка, и проценты по кредитам, и предстоящее объединение с Ллойдами, — его незаконная, противоестественная, порицаемая обществом, страстная и восхитительная связь с мужчиной. Дело было не в сексе, точнее не только и не столько в нем. Не в том грязном и безумно сладком, что происходило между ними, и даже не в тех, очень личных открытиях, которые Дженсен сделал о собственном теле. С Джаредом Дженсен почувствовал себя целым, словно раньше какая-то его часть была неправильной, торчала болезненным и неуместным углом, цеплялась за все и мешала дышать, а теперь встала на место. Они встречались раз или два в неделю, в отеле или у Джареда, привести любовника к себе Дженсен не мог — потеря репутации могла дорого ему обойтись. Дженсен платил за отель, иногда за коктейли в барах, но никогда не решился бы предложить денег любовнику. В карманах у того было пусто, а вот гордости хватало. И в своей счастливой звезде Джаред не сомневался. Дженсена это завораживало — эта уверенность, сила, бесстыдство в постели, невозмутимое игнорирование косых взглядов в холле отеля или барах. Если бы Дженсен мог остановиться и обдумать все происходящее (а он не мог), то понял бы, что это счастье. Вот такое — неожиданное, с привкусом греха, которое надо прятать от чужих глаз. Хрупкое. Конец сентября и октябрь оказались очень жаркими месяцами. Дженсен сидел в кабинете отца, напротив в кресле расположился мистер Ллойд. Речь шла о сети филиалов, ее расширении на север. Джейкоб Ллойд много курил и много улыбался, но взгляд его был холодно-оценивающим, а обещаний Ллойд избегал. Дженсен знал, чего от него ждут, но тоже не спешил делать ход. Возможно, отсрочка слишком затянулась, но он не мог сейчас знакомиться с женщиной, флиртовать, ухаживать за ней. Не мог даже думать о ком-то (о ком-то в своей постели), кроме Джареда. Каждое движение тела отзывалось воспоминаниями о прошлом вечере — о сильных толчках внутри, жадном рте, оставляющем метки по всему телу, избегая только не закрытых одеждой мест, о теплом взгляде каре-зеленых глаз, о голосе безжалостно-насмешливом: «Попроси меня, Дженсен». И другом взгляде, блестящем и пьяном, уже на пике. Джейкоб Ллойд предложил перенести встречу, отговорившись недостатком времени для серьезного разговора. После его ухода Алан высказал сыну все свое недовольство и недоумение из-за несвойственной Дженсену медлительности. Дженсен же думал о том, что сегодня у Джареда спектакль. Совсем маленькая роль, но Джаред, как обычно, останется за кулисами до конца спектакля. А потом пойдет с другими актерами в какой-нибудь бар. И завтра у него тоже спектакль, а значит еще два долгих дня он его не увидит. Энни принесла кофе и лукаво спросила: — Я когда-нибудь увижу ее? — Кого? — Леди в которую вы влюбились. — Что за выдумки, мисс Бевик, — Дженсен шутливо приподнял брови и улыбнулся. — Никакой леди нет. Милая Энни брезгливо отшатнулась бы, узнай она правду. От этого было чуть грустно. *** Двадцать четвертое октября началось совершенно обычно. С завтрака миссис Хардман и джаза по радио. Дженсен с удовольствием позавтракал. Потом долго провозился с запонками — одна из пары куда-то закатилась, даже миссис Хардман не смогла отыскать. Дженсен затянул с выбором, пришлось менять галстук, в итоге он и рубашку переодел. В банк Дженсен приехал все еще немного раздраженным, поэтому излишне сухо поздоровался с мисс Бевик. У Энни настроение явно было замечательным, и это маленькое несовпадение лишь добавило досады. В двадцать минут одиннадцатого в кабинет Дженсена заглянула секретарша: — Мистер Эклз, вашему отцу дважды присылали телеграммы с биржи, — Энн всегда чувствовала, когда Дженсен ею недоволен, и была в эти моменты подчеркнуто официальна. — Что-то серьезное, Энни? — Дженсен улыбнулся, надеясь этим извинить свое утреннее поведение. — Не знаю. Но телеграммы приходят не только нам. В контору мистера Кроу тоже. Мистер Кроу, снимавший офис этажом выше, был успешным стряпчим и играл на бирже. Дженсен поблагодарил Энни и решил зайти к отцу. Алан пил бренди, что в такой час было совершенно на него не похоже. Увидев сына, он молча подтолкнул к нему ленты телеграфных распечаток. — Акции падают. Проклятые паникеры! — прорычал он, дождавшись, пока Дженсен дочитает. — Они падают уже неделю, — Дженсен подошел к окну и посмотрел на кишащую автомобилями улицу. — Но не так! Один кретин не может найти денег на содержание яхты, и толпы олухов продают акции, будто слово Ирвига Фишера ничего уже не значит. О том, что министр торговли Ламонт не может наскрести денег на содержание яхты, некогда подаренной правительству всемогущим Джоном Пирпонтом Морганом, стало известно еще пять дней назад, девятнадцатого октября. В газетах новость наделала шума, и торги в тот день завершились в минусе. Алан ругал чиновников, негодовал на паникеров, но серьезной угрозы не видел. Тем более, что Ирвинг Фишер предрекал скорый подъем рынка, а «человек, написавший «Стабилизацию доллара» не может ошибаться». Дженсен подозревал, что доверие отца было вызвано не столько прочтением трудов знаменитого экономиста, сколько тем, что Фишер был уроженцем Нью-Йорка, и в юности Алан был с ним шапочно знаком. Дженсен вполне доверял мнению отца, но дело было даже не в этом — он мало думал о делах в последнее время. Дженсен провалился в свой роман с Джаредом, как это не случалось с ним даже в юности, а может быть именно поэтому. Текущие дела почти не отвлекали Дженсена от захватившего его чувства, так что сейчас он испытывал неприятные ощущения не вовремя и грубо разбуженного человека. Алан больше не шумел, но в его интонациях звучало настоящее беспокойство, противоречащее словам: — Рынок стабилен и будет продолжать расти. Дженсен обернулся, отвернувшись от окна: — Чем это грозит нам? — Как они будут возвращать нам кредиты, Дженсен? Кто из этих ослов вообще сумеет их вернуть? Алан Эклз давал иногда советы своим клиентам, рекомендуя покупать акции, всегда надежные — Радио Корпорэйшн, Дженерал Моторз и другие из списка «голубых фишек». Сейчас эти самые клиенты, поддавшись необоснованному страху, избавлялись от дешевеющих на глазах акций, обесценивая те, которыми владел сам Алан. Эклз старший был уверен, что кто-то поумнее уже скупает нужное, жаль, что у него самого не было сейчас свободных средств. Если же разорятся клиенты банка, сам банк будет ждать та же участь — в последнее время Алан, рассчитывая на скорое слияние с Ллойдом, довольно рискованно вел дела, и теперь дела его были в шатком положении. Дженсен даже не представлял насколько. Алану не хотелось признавать даже перед самим собой, что он поступил опрометчиво. В следующие полчаса в кабинет Алана Эклза принесли еще несколько телеграмм. Между бокалом бренди и несколькими сигаретами Алан с неохотой рассказал сыну о своих последних операциях, и Дженсен осознал, что оказался на краю финансовой пропасти. Эта новость поселилась неприятным холодом в животе. В обед пришло известие, что в «Морган и Ко» собрались финансовые тузы. Алан Эклз несколько воспрял духом, заверения Ламонта немного помогли, акции даже поднялись на несколько пунктов. И все же, падение биржи хоть и замедлилось, но не прекратилось. Домой Дженсена привычно отвез шофер, и ему только в лифте пришло в голову, что теперь можно будет наконец-то отказаться от его услуг. У отца было глупое предубеждение, из-за которого Дженсен водил свою черную Шевроле только по выходным. Необходимость отказаться от миссис Хардман огорчала куда сильнее. *** Дженсен провел вечер дома. Странное у него было настроение — расчеты и цифры предсказывали неминуемый крах, поверить в который он пока не мог. Дженсен честно пытался представить, что произойдет, если ситуация на бирже не стабилизируется и падение акций продолжится — картина получалась такой апокалиптически мрачной, что верить в нее не хотелось. И все же первые штрихи уже ложились на холст громкими выкриками продавцов газет: «Паника на бирже!… Телеграфные агентства обещают скорый рост!… Откроется ли биржа в Чикаго?… Одиннадцать самоубийств финансистов! Кто следующий?». Дженсен мог стать следующим — вот что они кричали на самом деле. Простыня сбилась в ком, неприятно теплую подушку Дженсен сначала перевернул прохладной нижней стороной вверх, а когда та быстро нагрелась, раздраженно спихнул на пол. Пришлось выпить виски, чтобы уснуть. Пятница не принесла с собой чуда. Казалось, все замерло в состоянии неустойчивого равновесия. Алан решил все же продать небольшой пакет акций, жаль, что желающих купить их не нашлось. Из всех филиалов поступали звонки от множества клиентов, пожелавших забрать свои деньги, и от еще большего количества тех, кто просил об отсрочке платежей по кредитам. В приемной сидела зареванная Энни, кажется, ее жених разорился. Дженсену нечем было ее утешить. Бедняжка пока не осознавала, что скоро сама останется без работы. Дженсен машинально занимался текущими делами — отвечал на звонки и телеграммы, готовил нужные документы — все это не отвлекало от холодка внутри и ожидания. В конце концов напряжение стало невыносимым, Дженсен отпустил Энни, оделся и ушел из офиса. Ноги сами понесли его к театру, где в последние недели Джаред почти ежедневно был занят в роли с двумя репликами и одним танцевальным номером. До спектакля было еще больше полутора часов, так что брать такси не имело смысла. *** Прогулка успокаивала, возможность двигаться после многих часов вынужденного сидения в кресле была облегчением. Обрывки чужих, услышанных на улице, разговоров были полны беспокойства, лица прохожих мрачны. Но ближе к Бродвею стало больше привычной, предвкушающей выходные, ньюйоркской публики. И все происходящее на Уолл-стрит ненадолго отодвинулось в тень. А еще Дженсену очень хотелось увидеть Джареда, прямо сейчас, без этой отсрочки до конца спектакля, из-за которой до отеля они доедут часа через три, не раньше. Дженсен купил в кассе билет. Расчеты оказались верны, Джаред зашел в номер через три с половиной часа. В фойе театра они только коротко пожали друг другу руки и обменялись согласными кивками. Они приехали на разных такси — Дженсен чуть раньше, Джаред позже, задержался поболтать с приятелями. В номере Дженсен не стал раздеваться, только повесил на вешалку шляпу и плащ. Он поднялся с кровати навстречу любовнику, едва открылась дверь, и сразу оказался в объятиях, пахнущих сигаретами и вечерней прохладой. Джаред уже целовал в шею, забирался ладонями под рубашку, был рядом такой смеющийся и жадный. Дженсен сам не понял, почему вдруг решил сменить темп. У Джареда никак не получалось расстегнуть его запонку, он ругался шепотом от нетерпения. Дженсен поцеловал его в подбородок, потерся носом о щеку. Его вдруг затопило нежностью, и Джаред почувствовал изменение, оставил в покое злополучный манжет и обнял ладонями его лицо. Новый поцелуй был долгим и сладким, они больше не спешили. Не торопясь расстегивали друг на друге рубашки, отвлекались на медленные тягучие поцелуи. Когда Джаред снова взялся за запонку, она сразу выскользнула из петли, и любовники обменялись улыбками. Дженсен поцеловал ладонь Джареда, прежде чем освободил его запястье от манжета, то же проделал и со второй рукой, но дешевая латунная запонка неожиданно сломалась в его пальцах. — Плевать, — отмахнулся Джаред и стянул с Дженсена рубашку, собственная полетела следом. В номере было прохладно, они грели друг друга в объятиях. Чужая сила до сих пор волновала, но еще слаще было то, что не приходилось сдерживать свою. Дженсен никогда не ощущал такого до Джареда, сейчас он многое чувствовал впервые. И все же была сегодня непривычная нежность. Дженсен целовал любовника куда придется, а когда тот легонько толкнул вниз, послушно сполз ему в ноги. Он погладил чужой член, добившись хриплого выдоха и, решившись, лизнул солоноватую плоть от основания до головки. Ласка была все еще непривычной: нет, Джаред нередко ласкал его так, но вот Дженсен делал минет всего третий или четвертый раз. Он приподнял член, проследил языком все венки и пощекотал языком отверстие уретры, а потом втянул головку в рот. Джаред приподнялся на локтях, и когда Дженсен посмотрел ему в глаза, то замер — столько в них было похоти. Он прикрыл веки и попробовал взять глубже, Джаред охнул и чуть надавил на его затылок. Дженсен подавился, и любовник тут же стянул его со ствола, подмял под себя и поцеловал в измазанный слюной и смазкой рот. Джаред не растягивал, он буквально трахал пальцами, и Дженсен цеплялся за его запястье, пытаясь немного отодвинуть слишком умелую руку. Партнер явно решил сегодня выжать его досуха, а Дженсен не мог отвести от него взгляд, и невольно вырывающиеся звуки сдержать сегодня не мог, ведь Джаред тоже смотрел на него, не отрываясь. Они не ушли через три часа, просто не смогли, впервые остались вместе до утра. Джаред действительно вымотал его — сначала довел до оргазма руками, не дав передохнуть, вломился членом в расслабившееся тело. Он вертел его так и эдак, менял темп и глубину толчков, не давал снова кончить. Дженсен под конец стал таким громким, что Джареду пришлось закрыть ему рот ладонью и шептать в ухо: «Тише, хороший мой! Тише, сладкий!». А потом он целовал его слипшиеся от слез ресницы, и Дженсен мог только гладить его по вспотевшей спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под ладонями, и утихает дрожь. Утром целовались у порога номера, уже одетые. Дженсен сам застегнул на рукавах дешевой рубашки Джареда свои запонки, те самые — золотые с витиеватой «Э», взамен нечаянно сломанной. Джаред отказывался, и Дженсен сказал с улыбкой: «Э — это Эклз. Дженсен Эклз. Считай, что я тебя подписал». Они договорились встретиться вечером, это тоже произошло впервые — раньше между свиданиями проходило по три-четыре дня, но сейчас Дженсен с трудом представлял несколько часов без Джареда. Всего несколько часов. Утро субботы двадцать шестого октября тясяча девятьсот двадцать девятого года было прекрасным. *** Вечером Джаред не пришел. Дженсен заказал роскошный номер, сунул в ведерко со льдом шампанское, а он не появился. Прошло два часа, пока Дженсен понял — что-то случилось. Джаред не мог пропустить их свидание без серьезной причины, не после такой ночи. Номер был оплачен до утра, так что Дженсен предупредил, что может вернуться. Шевроле осталась дома в гараже, значит, до дома Джареда быстрее было добраться на такси. Дженсен только вылез из машины в осеннюю грязь, когда его окликнул какой-то паренек. — Мистер! Мистер! — мальчишка подбежал и остановился напротив Дженсена, взволнованно блестя глазами. — Джея арестовали. Он оказался тем самым соседом, что когда-то дал Дженсену бумагу и карандаш для записки. — За что? — Дженсен до побелевших пальцев вцепился в дверцу такси, только поэтому водитель еще не уехал. — За убийство. Ночью в квартале убили какого-то франта. Костюм при нем, а вот бумажник, галстук и даже туфли унесли, — тараторил мальчишка. — Полицейским сказали, что слышали крики и видели кого-то высокого. И тут им на глаза попался Джей, а на нем золотые запонки! — Это я ему подарил, — растерянно проговорил Дженсен. — Да Джея ночью и дома-то не было! — перебил мальчишка. — Я знаю, растерянно откликнулся Дженсен. Он, наконец, отмер. Сжал парнишку за плечо. — Спасибо! Снова сел в такси и велел ехать к полицейскому участку. Участок был мрачным зданием из коричневого кирпича, а работали там, кажется, одни ирландцы. Дженсен едва понимал их из-за жуткого акцента. В помещении пахло сыростью, немытыми телами и сигаретным дымом, и Дженсену сразу представился Джаред в тесной камере, с заплесневевшими стенами. Вспомнилось все, что он слышал о рукоприкладстве и взятках в полиции. Дженсена от этой неприятной стороны жизни всегда защищало происхождение, но вот Джареда могли запереть в камере на несколько недель из-за его — Дженсена — подарка. Несколько недель в почти неотапливаемой камере, на скудной еде наверняка закончились бы болезнью Джареда, и это пугало Дженсена, помнившего, как кашляла мама перед смертью. Сначала с ним вообще не хотели говорить, но он проявил настойчивость (и некоторую щедрость), так что в итоге попал к старшему дежурному полисмену. Дженсен не испытывал ни малейших сомнений, когда рассказывал о том, что Джаред Падалеки никак не мог совершить убийство, поскольку находился в тот момент совсем в другом месте. И да, он готов дать свидетельские показания. Но, возможно, этого не потребуется вовсе, потому что произошло недоразумение, и он, Дженсен Эклз, может описать подозрительные запонки, так как это его подарок. Слова об алиби, разумеется, нуждались в пояснениях. Добиваясь разговора с полисменом, Дженсен успел все обдумать. Среди немногочисленных посетителей участка не было никого, хотя бы отдаленно похожего на человека одного с ним круга, а жадность служителей закона вошла в поговорку, и легко должна была преодолеть искушение предъявить Дженсену и его любовнику обвинение в мужеложестве. Но даже предъяви они такое обвинение, наказание будет значительно мягче. Дженсен только на мгновение смутился, когда ему задали вопрос, где был ночью мистер Падалеки и чем там занимался: «Он мой любовник, — ответил Дженсен, глядя полисмену в глаза, — чем мы по-вашему могли заниматься?». Полисмен побагровел от злости, и Дженсен положил на его стол несколько купюр, извинился за причиняемое беспокойство. Сумма покрывала стоимость запонок вдвое, ему вернули несостоявшееся доказательство вины. Джареда вывели через несколько минут, воротник рубашки был порван, а на скуле алела ссадина. Дженсена затопили облегчение и гнев. Когда они выходили из участка, кто-то громко крикнул: «Педики!», им заулюлюкали и засвистели вслед. Дженсен вздрогнул от оскорбления, но Джаред сжал его ладонь, заставил не замедлять шаг: «Не обращай внимания». Свобода Джареда того стоила. В отель они, конечно, не поехали. Дженсен на такси подвез Джареда до его квартала, вложил на прощанье злополучный подарок в ладонь: «Я все же хочу, чтобы они были у тебя». Давешний сосед, словно караулил их приезд — выскользнул из темноты, обрадованно хлопнул Джареда по плечу и зашептал о каком-то важном звонке и каком-то Гарри. Джаред махнул на прощание рукой, но, пройдя пару шагов, вернулся и поцеловал Дженсена на глазах у мальчишки и таксиста, ушел и почти сразу растаял в темноте. Дженсен попал домой уже глубокой ночью. Долго смывал с себя запахи участка, сами воспоминания о нем, ощущение презрительных взглядов. И все же он чувствовал странное облегчение — он впервые признался в своих отношениях с Джаредом. Да, его оскорбили, но ведь это не шло ни в какое сравнение с угрозой потерять Джареда навсегда. И было это пожатие руки, делающее их союзниками, и поцелуй на глазах у мальчишки и шофера. Это был странный день, сложный, но, скорее, хороший, чем плохой. *** Утром Дженсену позвонил отец, потребовал приехать и, не оставив времени на возражения, повесил трубку. Сначала в голову Дженсена пришла совершенно дикая мысль, что отец каким-то образом узнал о произошедшем в полицейском участке, но кофе подействовал отрезвляюще. В жизни отца было только один значительный интерес — его банк, значит и речь пойдет о спасении бизнеса. Идти не хотелось, понятно было, что отец заведет разговор о Ллойде, точнее о его дочери и необходимости скорой помолвки. Напуганный и опьяненный вчерашним, почти публичным признанием, Дженсен впервые чувствовал, что способен не согласиться с отцом. Только к чему, кроме ссоры, это могло привести? От банка зависело не только личное благополучие Эклзов, но и множества людей, у Дженсена были перед ними обязательства, и он должен был попытаться выполнить их. Оттягивая неизбежное, Дженсен долго выбирал костюм, потом тщательно брился. На темно-серой шляпе обнаружилось пятно, пришлось чистить (не дожидаться же миссис Хардман). Но даже так он был перед дверью отца через полтора часа — Алан Эклз жил всего в двух кварталах. Разговор прошел так, как Дженсен и предполагал — увещевания, просьбы, скрытые угрозы. Они сидели в кабинете напротив друг друга, оба одетые как на деловую встречу, практически чужие люди, связанные лишь общим бизнесом. Дженсен подумал, было бы все иначе, если бы мама была жива, и не нашел ответ. Банк нужно было спасать, другого решения не было, да и это висело на волоске. Перспектива банкротства и разорения, не то чтобы позабытая за вчерашними событиями, но словно отодвинутая куда-то, этим утром вновь стала неотвратимо близкой. Алан все же взял с Дженсена обещание сегодня же поехать к Ллойдам, после обеда. Попрощались они сухо. *** Дом Ллойда был недалеко от бывшей бруклинской ратуши. Светлый небольшой трехэтажный особняк на углу улицы, с эркером и широким крыльцом. Дверь Дженсену открыла чернокожая прислуга. — Я хочу видеть мистера Ллойда. — Мистера Ллойда сейчас нет, сэр. Но мисс дома, — девушка жестом пригласила Дженсена в гостиную. Он остался стоять у окна, пытаясь продумать предстоящий разговор. В голове были только цифры — сокрушительные и безнадежные. — Дженсен! Как ты тут оказался? Дженсен оглянулся, перед ним стояла Мэри Барбара Ллойд. Ну конечно же — Ллойд. Поездка в клуб с Филом казалась далеким прошлым, странно было видеть ничуть не изменившуюся Мэри. Должно быть, недоумение ясно проступило на его лице. Мэри рассмеялась резковато, запрокидывая голову. — Я не сказала, что я тебе не рада. С четверть часа они беседовали о Филлипе и еще нескольких общих знакомых. Дженсен пытался понять, была ли их первая встреча случайностью, или Мэри, узнав о решении отца, устроила их «нечаянное» знакомство. Сейчас верным казалось второе. Мэри откинулась на спинку кресла и наблюдала за гостем, полуприкрыв глаза, как сытая кошка. Когда она картинно потянулась, заставив тонкий голубой трикотаж платья обрисовать тело, и поставила на столик маленькую коробочку с белым порошком, Дженсен понял, что дожидаться Джейкоба Ллойда ему не придется. Его дочь сама даст ответ. — Алан ведь разорен? — кошка прижала добычу когтистой лапой и ждала, куда та дернется. Нужно было отрицать, но Дженсен молчал. — Я не выйду за тебя, Дженсен. Но вряд ли тебя это расстроит, правда? У тебя немного иные… вкусы. Может быть вам с Аланом удастся спасти дело без помощи моего отца, — хозяйка насыпала немного порошка на откидывающуюся крышку коробочки и втянула его в один долгий всхлипывающий вдох. Добыча отказывалась дергаться, но ведь можно было воткнуть когти и поглубже. — Надеюсь, вы не все вложили в акции? — яркий рот искривился в притворном огорчении. — Все? Как жаль. Мэри убрала шкатулку на подоконник, улыбнулась и пересела на подлокотник кресла Дженсена, склонилась к его уху и прошептала: — Так бы и съела тебя, Дженсен. Ты такой красивый. Почему мне так не везет? Тебе ведь не нравятся женщины, верно? Может тебе больше понравится Филлип, или Уильям? — она влажно дыша шипела ему в ухо и почти терлась о плечо Дженсена грудью. — Ты Уильяму точно понравился. Жаль, что тогда ты не захотел продолжить с нами вечер. А знаешь, я придумала! Тебе ведь сейчас пригодится финансовая помощь? Я могла бы ее оказать! Тысяча долларов! Подумай. Ты и какой-нибудь джентльмен. Я только посмотрю. А если ты трахнешься с Уильямом, то он тебе еще добавит. Подумай, Дженсен! — Мэри резко отодвинулась и расхохоталась. На ее шее резко выступили жилы, зрачок почти затапливал радужку. Вот оно и прозвучало, то самое, чего Дженсен боялся еще два дня назад, и гром не грянул, он не оцепенел, охваченный стыдом. Было только мерзко и пусто внутри. Еще час назад он готов был связать себя с этой женщиной, продать себя, предать Джареда. Ради чего? В сравнении с союзом с Мэри Ллойд, даже возможная нищета была более привлекательна. И все же, потеря последней призрачной надежды далась нелегко. К горлу подкатила желчь, Дженсен с трудом сглотнул: — Мои наилучшие пожелания мистеру Ллойду. Мэри все еще смеялась, пока он шел к входной двери, надевал шляпу и плащ. Чернокожая служанка уже открыла дверь, когда Мэри подбежала к Дженсену и тронула его за воротник плаща, будто поправляя. — Не обижайся, Дженсен. Это была просто шутка, — ее рот смеялся, но в глазах читалась настоящая злость. Дженсен накрыл ее руку своей, сильно сжал тонкие пальцы и брезгливо их с себя сбросил. — Ты щедра. Тысяча долларов. Я бы тебе не дал и десятки, Мэри. Да и Уильяму тоже. Я уже все видел, в машине Фила, на заднем сидении. И мне не понравилось. Дверь закрылась за его спиной, когда Мэри выкрикнула что-то. Дженсен не прислушивался, в этом не было никакого смысла. *** Дженсен проехал несколько кварталов и остановился у тротуара. Было одинаково бессмысленно как останавливаться, так и ехать. Слияния с Ллойдом не будет, а значит, банкротство может остановить только чудо. Дженсену ли было не знать — чудеса остались в маминых сказках. Он не справился, и уже завтра это станет очевидным для всех, будет объявлено публично. Его отделила от мира невидимая стена, за нее не проникали ни мысли, ни эмоции, даже звуков почти не было. В таком состоянии, наверное, нетрудно шагнуть из окна, как тот бедняга с Уолл-стрит, о котором рассказала Энни. Шагнуть в окно даже проще, чем в приемную или коридор. За окном жизнь просто заканчивается, за дверью заканчивается твоя жизнь — привычный комфорт, работа, приятели, мелкие неприятности и несущественные огорчения. Вчера Дженсен потерял деньги, завтра потеряет банк, через несколько дней квартиру и все остальное. У него не останется ничего. Кроме Джареда. С его новой нежностью, смелостью признать их. И неожиданно этого оказалось не так уж мало. Как просто стало понять, что имеет значение, а что нет, теперь — когда первого почти не осталось. Господи, еще вчера Дженсена всерьез беспокоило, что думают о нем совершенно незнакомые люди. Теперь же глупо было цепляться за приличия, если их жалкие запреты — единственное, что уцелело от прежнего респектабельного существования. Дженсен понял это с ослепительной ясностью. Нужно было ехать к Джареду, может привезти его на Парк-авеню. Хоть раз сказать ему, сколько он значит — что он значит в его жизни. Джаред. Стена рассыпалась. Дженсен завел автомобиль, после недавней растерянности обрести цель было пьяняще. Всю его жизнь финансовое положение Дженсена обеспечивало ему комфорт, но оно же сковывало стальными цепями условностей и предписаний. Джаред, живущий на несколько долларов в день, был свободней и счастливей. Да, он не выставлял их отношения на показ, но и не скрывал особо. Он мог пригласить Дженсена в свою убогую квартирку и вколачивать его в кровать так, что изголовье билось о стену, оставляя выбоины на дрянной штукатурке. Его соседям было все равно. Джаред строил планы, но они не мешали ему жить в каждом дне с беспечностью и удовольствием. Джаред был единственным настоящим в его жизни. Единственным, что страшно было потерять. В Фултон-Ферри-Лендинг было темнее — меньше фонарей, ближе дома. Дженсен впервые приехал сюда на своем автомобиле и теперь понял, что шевроле придется оставить у самого въезда в квартал, дальше было слишком узко. Чуть поодаль на земле играла стайка чумазых мальчишек, и Дженсен бросил дайм старшему из них, тот понятливо кивнул: «Присмотрю, сэр». Дверь в квартиру Джареда была открыта. Дженсена обожгло тревогой — он вспомнил все, что слышал о полицейских, и подумал, что сто долларов те вполне могли счесть недостаточной суммой и теперь вернулись. Он поспешил наверх, но тут услышал голос Джареда. Джаред вышел на лестничную клетку вместе с сухощавым мужчиной средних лет: «… через час… да, я тоже надеюсь… и вам всего доброго, сэр…». Мужчина говорил неразборчиво и тихо, а Джареда было слышно хорошо. Дженсен остановился, не желая мешать. Худой мужчина распрощался и стал спускаться по лестнице вверх, а Дженсен поднялся. — Мистер Смитсон? Это ты, Дженсен? — Джаред обернулся. На его лице отразилось удивление, сменившись легким замешательством. Это было совершенно на него не похоже, Джаред любил смущать других, обожал смущать Дженсена. В груди снова похолодело. Дженсен обвел взглядом комнату, та была полна свидетельств поспешных сборов. Главной уликой на кровати лежал раскрытый фанерный чемодан. Дженсен сел на стоящий у двери стул и на секунду прикрыл глаза. Это не могло быть тем, чем казалось. Ведь не могло же? — Ты уезжаешь? — Да, хотел оставить тебе записку у Майка, а ты сам зашел. Удачно получилось, — Джаред продолжил прерванные сборы, засновал между чемоданом и открытым комодом. — Надолго? — вопрос дался с трудом, слова застревали в пересохшем горле. — Я насовсем Дженсен. Обо мне Томсон спрашивал, помощник Гриффина. Помнишь, я говорил, что играл с Мэри Пикфорд? Это такой шанс, ты не представляешь! Гарри позвонил одному знакомому, мне передали. — Кто такой Гарри? — это было неважно, не это было важно, но у Дженсена не получалось молчать и не выходило спросить. Джаред бережно убрал в потертый футляр опасную бритву, положил в чемодан поверх рубашки. Следом отправились завернутые в газету туфли. Дженсен помнил эти туфли — у Джареда были они и еще потрепанные ботинки. Видимо, приличную обувь Джаред в поездке решил поберечь. — Приятель. Он еще до Рождества в Калифорнию уехал. Надо было ехать с ним. А может, так и лучше. — А как же я? — из Дженсена, наконец, вырвались эти беспомощные слова, такие обычные для покидаемых. — А что ты? — Джаред оглянулся на мгновение. — Я люблю тебя. Джаред молчал, продолжая складывать вещи, только плечи и спина напряглись. Дженсену хотелось спросить, как же их поцелуй, и то, что было в полицейском участке? Но он неожиданно трезво осознал, а что было? Выход из участка под оскорбления, наверняка привычные для Джареда, и поцелуй, чуть не в подворотне, на глазах у парнишки, такого же, как они, и таксиста, которого они вряд ли еще раз встретят? И та ночь, и утро. Это для него, для Дженсена, все было впервые, и потому переживалось так болезненно и остро, а для Джареда все совсем иначе. Дженсен повторил растерянно: — Я люблю тебя. Я никого никогда так не любил. — Ты… — Джаред поймал его взгляд и тут же отвернулся, продолжил преувеличенно спокойно. — Нам было хорошо, но ты же не думал, что это надолго? Мы оба знали, что это скоро закончится. — Я не знал, — звучало жалко, и как же напоминало некоторые его разговоры с любовницами при расставании, только теперь уходили от него. Так неожиданно и буднично. Джаред легко и деловито двигался по комнате. Без привычной улыбки он казался незнакомым, более взрослым, совсем чужим. — Брось. Брось, Дженсен. Может раньше ты и не спал с парнями, но девушки-то у тебя были. Все всегда заканчивается. Не случись этого звонка из Калифорнии, мы бы разбежались чуть позже, но все равно этим бы кончилось. Они с Джаредом никогда не строили планов, Дженсену казалось, что время для этого еще не наступило, но, кажется, у Джареда этих планов и не было. Что еще Дженсен придумал о них? — Я бы мог… — Что ты бы мог?! …поехать с тобой. — Предложить мне денег?! — Я совсем не то… Джаред прервал его нетерпеливым и раздраженным движением ладони: — Дженсен, ты просто увлекся. Но поверь, у тебя все будет отлично. Отлично? Без Джареда, после банкротства, когда он останется совсем один. Один. Стена теперь поднималась вокруг Джареда, отделяя от Дженсена, защищая от несвоевременных слов, ненужных помех. Он заключал себя в непроницаемый купол прохладного, почти снисходительного отчуждения, замкнувшийся с щелчком чемоданных замков: — Ты же золотой мальчик, Дженсен. Дженсен остался один раньше, чем Джаред вышел из квартиры. Он просидел в оцепенении довольно долго. В груди было пусто, так невозможно больно и пусто. Ничего не хотелось. Может и ему выйти завтра в открытое окно? Это даже никого не удивит. В финансовых кварталах уже привыкали ходить по середине улицы, чтобы не уворачиваться от очередного самоубийцы. Какая разница, что толкнуло его в спину? А Джаред… Он даже не узнает. По лестнице несколько раз проходили люди, с любопытством заглядывая в неплотно прикрытую дверь. В комнате стало холоднее. Сквозняк гонял по полу скомканный лист записки, тот неприятно скреб по доскам. Нужно было уходить, Джаред сюда не вернется. Когда Дженсен оперся о стол в попытке встать, что-то кольнуло локоть. Те самые запонки, оставленные Джаредом на столе. Ни подарков, ни воспоминаний. Дженсен не стал их забирать. *** Дженсен был отличным парнем. Черт, он был по-настоящему хорош — искренний, горячий, да он вспыхивал от любого прикосновения как порох. Он много ему наговорил, но Джаред понимал — это голос тела. Когда-то он сам также обожал своего первого любовника. Это быстро прошло, когда мерзавец сбежал со всеми их деньгами. Джаред ведь не сделал ничего подобного, он просто избавил Дженсена от иллюзий. Дженсен быстро его забудет. А Джареду нужен был собственный шанс. Студии перебирались в Калифорнию, Нью-Йорк оказался слишком шумным для звукового кино, но Падалеки еще долго мог тянуть с переездом, если бы не звонок Гарри. Теперь откладывать было нельзя. О нем спрашивал Томсон, который работал с самим Гриффином, а такое случается раз в жизни. Здорово, что Дженсен вытащил его из полицейского участка. Джареду было жаль, что он не смог его отблагодарить, хотя бы еще раз трахнуть на прощанье. Но у Дженсена есть все, такому парню найти себе любовника не проблема. Джаред тоже хотел себе все — славу, собственный дом, в котором будет ванна, электричество и телефон, деньги, успех. И если для этого потребуется взять псевдоним или сыграть парня, который любит цыпочек, а Гарри намекнул, что руководство студии консервативно в этом вопросе, то он сыграет. Джаред сыграет, он ведь отличный актер. Он в это верил и собирался попробовать. Билет уже лежал в кармане, поезд отходил от Центрального вокзала через сорок минут. КОНЕЦ