Часть 1
16 августа 2016 г., 16:04
Ночь в лесу была сказочной. Маленькие искры звёздочек, что были рассыпаны по всему небу, ярко освещали чёрный небосвод. Присмотревшись, можно было бы увидеть, будто туман, белые отблески в небесах, а около озёр разноцветные дымки.
Снег иногда тихо сыпался на голову, но тут же исчезал, будто бы его и не было. Вода в попутных речках и озёрах уже скована толстым слоем льда, что уже покрылся свежей порошей, отбросив которую, можно было бы увидеть сквозь лёд дно, иногда редких рыб.
Молодые сосны приветствовали хозяина своих земель. При порыве ветра они как будто кланялись ему, тихо перешёптываясь между собой.
За долгое время впервые у Вани хорошее расположение духа. И в этом нет ничего удивительного, ведь сейчас он, осторожно ступая по свежим крупам снега, идёт домой. Нет, не в богатый двор князя. Ваня идёт в настоящий свой дом. Как же он соскучился по простоте своей обители! По простой еде, по простому окошку, через которое можно наблюдать за весенними ручьями, по своим родным сестрёнкам. Наверняка Олечка сейчас топит печь, готовит обед… Возможно, Наташенька сейчас помогает сестре доставать из погреба лечебные травы для брата. Они пригодятся Руси…
От воспоминаний он сам и не заметил, как начал улыбаться. Давно он этого не делал.
Иван идёт по свежему снежку, иногда оглядываясь по сторонам. В последнее время он «записался» в параноики. Но это вовсе не порок: с недавних пор на него нацелились многие государства, которые хотят отгрызть от него лакомый кусок. Мальчик помнит те ужаснейшие преступления, совершаемые Золотой Ордой. Он был бессердечен. Настолько жесток, что не пожалел детей и стариков в городах, не пожалел женщин.
Маленький славянин с грустью и с болью тысячи людей вспоминал Рязань, на которого пришёлся сокрушительный первый удар Орды. Боже, Ване тогда казалось, что Орда всю кровь его выпил, как он был бледен! А когда Золотая Орда напал на другие княжества?.. от них и живого места просто не осталось…
Ваня помнил, как лежал на своей постели и стонал от боли. У него случались припадки, иногда от боли он терял сознание… Но даже будучи без сознания он видел Орду. В припадках он зрел его ухмыляющееся лицо…
Брагинский точно не забудет, то страшное сражение с половцами против Золотой Орды на берегу Калки. Эх, если бы не было раздоров между княжествами, кто знает, может, они бы избежали тех страшных потерь?.. Если бы они забыли ссоры, если бы взяли себя в руки и действовали не врознь, а вместе… А ведь некоторые князья даже не стали сражаться.
А половцы? Сами же втянули Брагинского в это сражение, а после бросились бежать: они смяли русские полки, оставив Русь один на один с Ордой!..
Ваня не забудет трупы князей, скатывающихся с кургана. Отдалялись галицкий и волынский князья. Русь ясно видел их испуганные лица. Они бежали от него вместе с княжествами. Как же ему было больно…
Орда приближался всё ближе и окружил его и не участвующих в сражении князей. Осада длилась три дня. И князья наивно согласились прекратить сопротивление, когда монголы пообещали сохранить им жизнь… какие же они наивные дураки.
Всё стихло. Вокруг монголы, около Вани его княжества и князи. Их должны отпустить. Но в душе Ивана была буря, предвещающая нечто страшное. Золотая Орда подошёл к нему. Ничего не отражалось на его лице. Он долго смотрел сверху вниз на Ваню, ничего не говоря. А потом он ударил Русь тяжёлой рукой и отдал приказ…
Ваня вопил, просил сжалиться, но тщетно, князей казнили: связав и бросив их на землю, на них положили доски… Брагинский уже не кричал, а хрипел. Иван выкрикивал проклятья, когда на этом «столе на костях», монголы устроили пир, смеясь в ответ стонам умирающих.
Да, но Иван задал ему трёпку в следующих сражениях, хоть они и заканчивались его крахом… Но всё-таки такую трёпку он устроил, что план Чингисхана о захвате мира был не исполнен. Ха, думали, что так просто поработить русский дух? Даже сейчас люди сопротивляются. Хе, а ведь их войска почти иссякли. В каком-то смысле Ваня неосознанно спас западных соседей.
Но, несмотря на это…
…он проиграл. И после… иго овладело им. Гнёт был самым ужасным наказанием, хоть и Орда не подчинил Русь до конца. Сколько Брагинский уже пережил с этим уродом. А его богатая фантазия просто поражает. Как же он жестокосерден…
— Ненавижу, — тихо прошептал Ваня и коснулся холодной рукой чёрного ошейника на шее. Острые шипы впивались в нежную кожу, а на спине, будто вспомнив, следы от ударов плёткой снова разгорелись горячим пламенем.
Иван укутался в шарф плотнее. Его связала Оленька. Так хоть и немного, но теплее… А эта шубка была подарена боярами. Ту дорогую шубу, что подарили монголы, Ваня сжёг. Его называли упрямцем. Но что он может сделать? Ведь он — это его народ. А сейчас народ то и дело встаёт, иногда поднимают бунты. И Иван тоже бунтует, хотя и сам знает, что из-за этого будет только хуже…
Недавно проходила церемония, где получил ярлык один из князей. Ивана буквально заставили присутствовать на ней. Ещё бы ничего, но там был ордынский посол и Орда. Церемония вознесения князя владимирского на престол при присутствии монгольского хана — символ вечной покорности Руси и всех её правителей ханской власти…
За эти дни самолюбие и гордость Ивана сильно пострадали.
Темнота не хотела отступать. Ветер всё так же выл, как раненный зверь. Редкие крики ворон были слышны будто сквозь пелену. Из дум Ваню вынул шорох. Между сосен мелькнула тень. Ваня остановился. Языческие корни сразу завопили о себе: мало ли что встретишь в лесах…
— Перун сохрани и обереги, не дай меня нечисти погубить… Перун, Отче мой, сохрани и обереги, не дай меня нечисти погубить, да задушить… Морена, Мать моя снежная, да урожай приносящая, не дай меня зиме погубить… чур меня!
Мальчик прибавил шагу. Страх медленно, щекоча каждую частичку, обнял его с ног до головы. Деревья словно сами расступались перед ним, давая пройти к знакомой избе, которую, впрочем, не было ещё видно. Но тень не хотела уходить. Ваня не знал, кто это, но останавливаться не собирался.
В жуткой темноте раздавались тихие хрусты снежка. Русь пытался не останавливаться, хоть и снег был слишком высок для него. Сосны в хаотичном порядке мелькали перед глазами, пропуская Ивана в лес, где должна была быть его любимая опушка. Но родного дома не было ещё видно, а шаги сзади стали чётче.
— Перун, Ярило… Мара, Кострома, Купала, все, Лада, Волх, да хоть Кощей! не дайте меня нечисти сгубить, да в воду кануть! — тяжело приговаривал славянин, пытаясь оторваться от неизвестного. Часто спотыкаясь, но он продолжал бежать, не оглядываясь.
Длинная шубка мешала бегу, но Ваня не обращал на это внимание, продолжая задыхаться от напряжения и от того, что воздуха уже не хватало, а его остатки обжигали горло. Но нужно бежать…
Хруст сзади участился и становился всё громче. Ваня задыхался, не останавливался. Силы были на исходе. Он не выдержал и, не рассчитав, споткнулся об кору дерева, падая прямо в мягкий холодный сугроб.
Славянин упал на колени и уткнулся лицом в снег. Русский сразу сжался, как комочек, руками закрывая лицо, и зарылся в снежок, так же приговаривая на нечисть. Он тяжело дышал, но не смел выпускать себя из рук и шевелиться.
Шаги приближались, тяжёлое дыхание тоже; Ивану стало очень страшно. А вдруг это и вправду нечисть? Некто подошёл ещё ближе, аккуратно коснувшись плеча Вани; тот дёрнулся, сжавшись ещё сильнее.
— Изыди, чёрт, иначе я тебя убью…- тихо нашёптывал Ваня, боясь, что неизвестный его услышит.- Иначе прокляну твой род нечестивый, прокляну твоих отпрысков до пятого колена…
Рука на секунду застыла на лопатках, а после отпрянула. Брагинский снова сжался, и вдруг почувствовал, как его сильно обнимают, а после объятья разорвались и… холод. Кто-то тихо шепнул непонятные слова, а после тишина.
Торопливые отдаляющиеся шаги растворялись в воздухе. Но Ваня не смел встать ещё несколько минут. Тяжело дыша, он слабо размышлял, что это было.
— Чёрт, ей-богу, чёрт! — Ваня наконец оторвался от холодного снега, чтобы осмотреться. Он прибежал к озерцу. Это не так далеко от избы.- Ух, наверное… показалось?.. нет… я же не сумасшедший… наверное, леший дорогу указал… да…
Брагинский потёр шею, но вместо этого наткнулся только на проклятый железный ошейник. Он всегда душил его и доставлял много боли. Но… неужели Ваня привык, раз не ощущает уже его? Смирился? Нет, вовсе нет…
— Скоро я смогу освободиться, скоро…- бормотал Иван. Странное происшествие он и вовсе забыл, хотя и склизкий страх всё ещё окутывал его. Он поспешил быстрее найти тропу, что вела к избушке.- Скоро… нужно только верить, как говорит Оленька…
Ветер был несильный, и поэтому ночь вновь стала тихой, молчаливой и загадочной. Только иногда хрустел снег под ногами Вани. Вновь пошёл мягкий снежок.
Наконец в самой гуще деревьев, Ваня увидел тусклый свет. Окошко было закрытым, хоть и прохудилось, из-за чего был чуть заметен блеклый проблеск. Дверь открылась, на пороге появилась девушка среднего роста в тёплой шубе. Она стояла и будто кого-то высматривала в жуткой темноте. Ветер поднимался, кружась всё сильнее.
— Оля! — позвал Иван, тяжело ступая по кучам снега.- Оля, это я… — сил уже не было, начиналась буря.- Оленька! Я здесь…
У Ивана уже не было сил идти. Ветер как взбесился: завыл, начал сметать всё на своём пути, кружа уже хлопья снега, что били прямо в лицо славянину.
— Ваня! — Ольга поспешила к брату, который, казалось, и вовсе вырубился, но на самом деле силы его просто улетучились вместе со снегом и этим ветром ввысь. Ваня сильно замёрз.
***
Холодный и шумный ветер разъярённо бил в окна, так и норовясь распахнуть деревянные дверки. Но они только поскрипывают, не смея впускать в дом морозный воздух. Русь бы не сравнил свою избу с барским домом. Вовсе нет. Это не сравнится с теми видами в Новгороде, где княжит Александр Ярославич; не сравнится с культурой Византии. Но есть в этом ветхом доме нечто прекрасное, некая загадка, от коей веет таинственной стариной. Ему нравится здесь бывать. И даже в самых богатых боярских домах ему не так хорошо, как у себя дома. Всё в этой избе просто и ненавязчиво. Самому простому русскому человеку сразу бы приглянулся уют и запах жизни в этих сенях, горницах. Да, здесь житьё кипит с новой силой. Здесь никогда не бывает нагнетающей тишины — только спокойная и тёплая атмосфера царила в этом месте. И это подкупает. Ваня хорошенько укутался в тёплое одеяло. Он даже не разделся. Ему казалось, что его лихорадило; хотя и была и другая причина, которую никто не должен знать. — Ванечка, айда кушать, — Оля ласково погладила по головке русского и тот послушно, не говоря ни слова, слез с печи. Он плотнее закутал шарф, хотя ему уже было очень жарко. — Ванечка, ты так похудел, — Наташа покачала маленькой головкой, поучительно взирая на брата.- Давно ты к нам не приезжал. — Я просто устал…- тихо прошептал Иван.- Ничего особенного… Сёстры только глубоко вздохнули. Брагинский хотел скрыть от них тайну, но по сути — это глупо. Ведь те удары Орды девушки тоже ощущали на себе. Хотя состояние брата, его усталые глаза настораживали Олю и Наташу. Даже одежда не могла скрыть того, как Иван похудел. — Хорошо, ешь, а я потом промою раны, да залечу, — Ольга поцеловала брата в макушку.- Ешь, братик. — Да, тебе нужно набраться силёнок, — поддержала Наташа. Ужин в этой избе всегда проходил шумно. Но что-то изменилось. Наверное, кто-то изменился. Ваня не шутил, не высказывался, хоть и его сёстры пытались его разговорить. Было ощущение, что он сдался, что он раздавлен, словно что-то выжимает силы из парнишки. Он просто уткнулся в свою деревянную чашу, тихо уплетая кашу. Ваня отужинал и поспешил залезть снова на печь, но его остановила Ольга: — Ванечка, нужно промыть раны; мы тебя сразу на ноги поставим, не волнуйся… Брагинский не хотел показывать следы сражений. Не хотел показывать всё то, что причинили ему захватчики. Боялся показывать новые шрамы, и напугать сестёр. Оленька аккуратно сняла с него шубу. Ваня отвёл взгляд, когда сестра добралась до шарфа. — Не надо, — тихо попросил он.- Не надо снимать… — Надо, я же хочу, чтобы… Боже! Что это?.. Русский ничего не ответил, только опустил взгляд на пол. Теперь сёстры видели его побледневшую кожу. Его исхудавшее тело. Его свежие, где-то открытые шрамы. А самое ужасное — они видели этот проклятый чёрный ошейник, который мешал дышать Ивану. Ему хотелось заплакать как раньше. Но за всё это время отсутствия, он понял, что слезами ничего не изменишь. Что-то внутри него изменилось. — Ваня, что это? — Наташа дотронулась до ошейника, но брат поспешал закрыться шарфом. Снова отвёл взгляд. Неужели он думает, что сёстры, увидев его ошейник, отвернуться от него?..- Ванюша, что это? — Это… это… это монголо-татарское иго… Я раб!.. Сёстры не верили. Они не хотели верить. Они надеялись, что эти слухи, что боль в области их сердец — это что-то другое, но не это. Напрасно. Нельзя надеяться, ведь тогда ты будешь разочарован, так?.. В одной длинной рубашке, Ваня снова залез на печь, отвернувшись к стене, он снова укутался одеялом. Он не плакал. Ему надоело. Но ком так же давил на горло. А может, это давил его ошейник?.. — Ванечка, Ванюша… — Оставьте меня, хорошо?.. Всё последующее время, Ваня не вымолвил и слова.***
Сёстры уже спали. А Ивану опять не спится, даже в этой родной избе, когда он так устал. Ему было невыносимо жарко, и поэтому он вышел на улицу, наблюдая за маленькими звёздочками. Буря закончилась, хоть и лёгкий снежок шёл, но Брагинскому было всё равно. Ему хотелось просто исчезнуть. Это ощущение было невыносимым: чувство, будто он опущен в глазах своих близких и никто ему не поможет. Кроме смерти. Русский мотнул головой, отгоняя эти ужасные мысли. Раздался шорох, славянин поднял взгляд и встретился с невысокой тёмной тенью, которую было еле видно из-за мрака. Тень затаилась между деревьев и… — Ванюша, ты почему не спишь? — голос Оленьки вытянул Брагинского из этого немого разговора. Вздрогнув, он обернулся к сестре, а после обратно перевёл взгляд на лес. Никого. — Мне не спится…- раздался тихий ответ. — Ваня, нужно поговорить, — Оля села рядом на крыльцо около брата и, глубоко вздохнув, продолжила: — Почему ты не хотел показывать нам иго? — Ну… оно же ужасно, я не хотел вас пугать моим состоянием, вы могли… — Иван, — строго начала Ольга.- Не бери в голову даже мысли о том, что мы можем тебя бросить. Никогда. Брагинский сжался от этого резкого голоса. И Оля поспешила исправиться: — Ванечка, пойми, эти мысли ни к чему: ты ведь знаешь, что я и Наташа очень любим тебя и не бросим… Ваня ничего не говорил. Ему было очень тяжело от того, что он снова дал слабину. Теперь они все рабы и, возможно, по его вине. Нет. По его вине. Брагинский подобрал свои ноги и прижал их к груди, тихо вздыхая и выдыхая. Это было тяжело. — Ваня, давай спать, я тебе сказку расскажу, как раньше… Русский только кивнул и, встав, поплёлся в дом, а открыв дверь, он столкнулся с полусонной Наташей, что обеспокоенно смотрела на брата и, будто следуя внезапному порыву, обняла Ивана. Брагинский горячо обнял сестру в ответ, а Оля тоже обняла таких родных ей людей. Она должна помочь. Ваня залез на печь, спокойно укрываясь одеялом по подбородок, то ли пытаясь скрыть шрамы, то ли чтобы согреться. Оля легла рядом, а там и с другого боку легла Наташа. Младшие обняли старшую, а брат уткнулся ей в плечо, заключая в объятия её руку. Оля поцеловала в макушку двоих своих ангелочков и, переведя дух, начала рассказ: — Жила-была крестьянка. Звали её Любавушкою. И хотела она любовь свою найти… — Оля, а почему у тебя в сказках все ищут любовь? — Тише, Ванечка, сейчас…- Оленька погладила Ванюшу и продолжила: — И однажды она встретила… иностранца. Немца*, вообще ничего не говорил по-русски! И вот, она влюбилась в него с первого взгляда. — А он был красивый? — Да, Наташа, светловолосый такой, крепкий… и вот…- Ольга пригладила волосы своим родным и снова начала: — И как-то они договорились встретиться под луною… Любовь невиданная околдовала их. Стала Любавушка нужной, она стала такой счастливой… — А что было потом?.. — Сейчас, сейчас, лапушки, — тихо рассмеялась Ольга.- Когда он смотрел ей в глаза, он понял, что искал её всю жизнь. И вот, в ту ночь они, наконец, в первый раз поцеловались… — По-взрослому? — Ваня прищурился, глядя на сестру. — По-взрослому, Ваня, по-взрослому, с языком… — Фу, Оля, не рассказывай, фу! — Ваня заалел, отворачиваясь к стенке, а Оля только расхохоталась. — Ваня, когда влюбишься, ты поймёшь, что это приятно… — И не больно? — Ваня скептически посмотрел на Олю.- Они же так вцепляются, будто язык откусить хотят… — Нет, это очень приятно, Ванюша…- Оля щипнула брата за алую щёку, а тот только заалел ещё гуще.- И вот. Они поцеловались и поклялись, что всегда будут вместе… ой, Наташа уснула… — А можно, на этом сказка кончится? — А как же «дыньки»? — Нет, нет, нет! — Ваня опять заалел, а Ольга только вошла во вкус. — Ваня, когда-нибудь ты тоже попробуешь и поймёшь, что это не так уж и страшно… — Не буду…- Брагинский, последовав примеру сестры, быстро притворился спящим, чтобы не слушать про «дыни», про которые его сестра любила в красках рассказывать. — Хитрецы вы мои…- Ольга тоже решила немного поспать. Завтра будет тяжёлый день.***
Ваня гулял по лесу совершенно один. Ему надоели эти сказки Оли. Хотя ему больше надоело, как он краснел из-за них. Оленька в последнее время много раз говорила ему: «Ванюша, тебе нужно найти свою половинку… а куда ты побежал?» Ване это не нравилось. Да, он, вроде, чувствовал что-то наподобие окрыляющего чувства, но… в сказках Оли была красивая девушка и прекрасный иностранец. А Ваня не был девушкой, хотя, стоит признаться, что Ваня часто влюблялся в иностранцев. Обычно в сильных и упёртых. Хотя Оля говорила, что половинка не всегда будет той, которую ты ждёшь и ожидаешь. Что ж, возможно, Оленька права. Недавняя симпатия у Вани проснулась неожиданно, даже для него самого. И по отношению к неожиданному хаму. Но почему же сердечко всегда так искренне влюбляется в того, кого, по идее, запрещено любить? Прям Купала и Кострома какие-то… Снег уже начинал таять. Весна пришла. И обычное окрыляющее чувство исчезло. Маленькие лужицы, в которых даже не растаяла кромка льда, тихо пустели. В них уже не вбегал, как это обычно бывало, Ваня. Нет, ему тревожно. Он сам не знает почему. Может, это влияние ига?.. кто знает… Он тихонечко ступает по этим самым лужам и не чувствует ничего; куда делся простой детский восторг?.. Это чувство, будто бы что-то внутри него назревает, меняется, давило куда-то в грудь. Эти дряхлые деревья, этот грязный, но только где-то чистый снежок не приносили того удовольствия, как раньше. Около деревьев, сзади хрустнула ветка. Ваня уже думает, что это его незваный гость, что приходить в последнее время зачастил. Брагинский несколько секунд не обращал внимания, а зря. Внезапно гость (что раньше не смел подходить ближе, чем на семь метров) толкнул Ивана в не оттаявший сугроб. Сначала Ваня чувствует только обиду и смятение, а только после он ощутил грязный снег на языке. Позади кто-то прыснул со смеху, а Иван быстро перевернулся на спину и встретился наконец со своим вечно неизвестным гостем. Проклятое, где-то треснувшее холодное сердце снова вздрогнуло, снова участило свои удары, оно снова отзывается с приятным тёплым чувством. Когда Иван смотрел на этого мальчика, когда зрел его белоснежные волосы, когда глядел в его алые глаза, он сам не знал почему, но его бросало в какой-то испуг, который перемешивался с этими порхающими внутри бабочками. Дыхание спёрло, он только глуповато смотрел на гостя, кой-разрывался от смеха. Ваня сумел улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли фальши, которая была у него с Ордой. Русь внезапно для себя покраснел, чем вызвал у гостя взрыв смеха. — Кха, ты такой красный, будто клубники объелся! — снова рассмеялся мальчик. Ваня только ловил молча воздух, как рыба на берегу. — Эм, Гилберт?..- тихо вымолвил Ваня. — Ну да, а что? Уже туго с умом, Русь? — Байльшмидт снова засмеялся, да так, что Брагинский чуть-чуть обиделся. — А что ты тут делаешь?.. я ведь тебе отдал всех пленных рыцарей, ты пообещал отказаться от претензий на мои земли… — Ой, русский, будто мне нечего делать, как только твой княжеский зад вылавливать, — усмехнулся альбинос.- Великий Я тут в гости пришёл, а он возмущается. На это Брагинский снова тихо крякнул, а после встал со снега, отряхиваясь от пороши. Руси казалось, что он хочет что-то сказать, но его прервал Байльшмидт: — Хей, Русь, а давай-ка сыграем, раз уж я пришёл? — Во что? — «Во что»! В то! — Байльшмидт хитро глянул на славянина и небрежно произнёс: — Давай проверим, кто из нас храбрее? На желания. Я загадаю тебе, а ты мне. Идёт? Или ты трус, а, Ванечка? На последнее слово альбинос пакостно хихикнул и оскалился. Иван не хотел показаться трусом, и поэтому согласился, о чём вскоре пожалеет.***
— Оленька, Олечка…- Иван был красный аки мак, но не смотря на это держался твёрдо.- Оль, а там…- Ваня снова посмотрел на пол, нервно теребя край шарфа.- Там к тебе пришли… — Ко мне пришли? — Ольга сразу отвлеклась от своего занятия, а именно от приготовления ужина, и возбуждённо взглянула на алого Ивана.- Что, кто, Вань? — Там… приехали к тебе… иностранец… Он в городе ждёт…- это всё, что смог выдумать Брагинский. Эффект последовал быстро — Ольга сразу нацепила на себя самый красивый платок и, бросив догорать блины, побежала в город, зацепив с собой Наташу. Когда сёстры буквально вылетели из избы, наконец маленькое прусское чудовище выползло из-под стола и начало откровенно ржать на весь дом. — Что ты смеёшься? — Ваня аж обиделся, но долго не смог: при виде этой смеющейся мордашки, он не мог долго злиться. — Ты бы ещё выдумал что покруче: к вам рыцарь-крестоносец приехал! — Байльшмидт аж слезу пролил от смеха. — Это всё что я придумал… на, вот твоё желание…- Ваня вытащил из соседнего шкафчика округлую миску с вареньем, и поставил её перед сидящим уже за столом жутко довольным немцем. — Ксе-се-се, принцесска, не желаете ли вы разделить со мной этот сладкий приз? — немец усмехнулся, взяв в руки две деревянные ложки. — Желаю, — Ваня сел рядом на стул и тоже принялся за угощение, и только сунув в рот варенье, заалел в ответ смеющемуся пруссу. Иван промямлил: — Я не принцесса! — Не мечтай. Я буду твоим рыцарем! — Почему это ты рыцарь? Я не хочу быть принцессой! — Вы сначала краснеть перестаньте, принцесска, а только потом что-то предъявляйте гордому воину! — Байльшмидт довольно помял щёчку Ване, уплетая при этом варенье.- Что ты загадывать хоть будешь? — Я… я не знаю…- Иван съел ещё варенья, запив водой, и сказал: — В любом случае, нам нужно уходить, потому что скоро Оля придёт… — Принцесска боится? — Принцесска просто не хочет получить люлей от Королевы. — Хм, мудро, — немец по-хозяйски вымыл руки в тазике вместе с Русью и те пошли на улицу.***
Сколько раз они встречались и играли — они не могли сказать. Но каждый раз Ваня не смел загадать своё желание, что пришло так неожиданно к нему тогда, когда он слушал очередную сказку Ольги. Да, он тронулся умом. Но ведь она сама же рассказывала, что это всегда неожиданно, этот «дзинь» всегда падает на голову внезапно. К счастью ли или к сожалению, но на Ивана тоже упал этот «снег». Уже на небе красовался всеми красками закат, но нарушителей порядка это не пугало — они оба уже долго играли в снежки и сейчас лежали на снегу, глубоко вдыхая холодный воздух. Весна хоть и пришла, но не такая уж и теплая — на улице снова шёл снег, хотя и темнело уже позже, чем зимой. Они долго молчали, всматриваясь в где-то алый, а где-то и фиалковый закат. — Гилберт, — неожиданно, даже не переводя взгляда с небес, тихо позвал Ваня. Прусс сразу обернулся к Ивану, продолжая лежать на свежем снегу «звездой». — Что, Ванёк? — Гил снова хитро улыбнулся, поглядывая на серьёзное лицо Брагинского, что смотрел на розовый небосвод. — Гилберт, тебе когда-нибудь рассказывали сказки? — тут Брагинский перевёл взгляд на безмятежные облака, которые тихо плыли, пытаясь закрыть собою увядавшее солнце. Но мысли его были не там, на небесах, а здесь, на земле. Совсем рядом. — Кха, да моя жизнь вообще сплошная сказка…- Гил улёгся на бок.- А что, принцесска хочет услышать сказочку на ночь? — Нет. Принцесса хочет загадать желание…- здесь Иван отвернулся на лес, только бы не смотреть в этот момент на альбиноса. — Ну, мне часто сказки рассказывают, про красавиц там, храбрых рыцарей, и всё такое…- небрежно продолжил Гил, но и тут Ваня прервал его: — Гилберт, а ты когда-нибудь целовался?..- и тут Брагинский покраснел, благо, что Байльшмидт этого не видит. — Да я вообще как настоящий рыцарь — целуюсь с кем ни попадя! — тут немец вдруг понял, что сказал что-то не так.- То есть с принцессами. — Гил… а если честно? — Нет. Но я практикуюсь, поверь, — прусс усмехнулся. — Ты сейчас про «в щёчку»? — Эээ, а как надо? — Я про «по-взрослому»… — Не, я только видел, но, я уверен, что целуюсь я прекрасно, ксе-ксе-ксе! — Гил, а я тебе нравлюсь? Хоть немножко… — Ну, если только немножко, с тобой можно захватить кого-нибудь. — Правда, нравлюсь? — Ваня снова взглянул на небосвод, когда как Гилберт смотрел только на него. — Ну нравишься, и что? — прусс усмехнулся.- Принцесска, давай прямо… — Поцелуй меня, — тут наконец-то Иван обернулся лицом к немцу, видя, как вытянулось личико прусса, который, впрочем, после нахмурился. — Что? — немец сел на снегу, так же не отворачиваясь от Ивана. — Это моё желание. Поцелуй меня. — Ты серьёзно?.. — Да. Я же тебе нравлюсь…- тут Ваня тоже сел, поправляя шарф.- И ты мне тоже нравишься. Поцелуй меня. Только не в щёку. Байльшмидт долго смотрел в эти сиреневые глаза, размышляя, правду ли сказал Иван, или же он шутит. Но по серьёзному взгляду этих глазёнок Гилберт понял — увы, но нет. С ним говорят серьёзно. — Ты же сказал, что целуешься хорошо. Давай попробуем… — Ну я же не знал…- Байльшмидт колебался и, когда уже увидел, как огонёк в глазах Ивана исчезает, сразу сказал: — Ладно. Байльшмидт тут же начал вспоминать рыцарей и всё, что ему довелось видеть, но эти мысли сразу улетучились, как только он взглянул на эти полные обожания глаза, что стали, кажется, красивее, нежели несколько минут назад. Гил подсел ближе к Ване, последний же внезапно сильно покраснел, но не отодвинулся. Гилберт снял шапку с Брагинского, после положил свою руку на макушку Ивана, зарывшись в его неожиданно мягкие волосы. Русь не отрывал глаз от него, смотря ему в красные очи и чувствуя внутри себя тысячи бабочек, что порхали везде. Байльшмидт провёл маленькой ладонью по пухлой, но красной щёчке Ивана и переложил её на его плечо. Ещё секунда и он прикоснулся своими губами к этим алым пухлым губам русского, а после и вовсе отдался своим ощущениям. Иван сразу покраснел гуще, но решил тоже положить свои ручки на плечи Гила, пытаясь хоть немного поучаствовать в поцелуе. Гилберт даже немного увлёкся, и наконец оторвался от запыхавшегося Ивана, который чувствовал себя до невозможности счастливым, хотя стыд всё же присутствовал. Они снова смотрели друг другу в глаза, и Ваня улыбнулся, обняв Гилберта, и тихо сказал: — Спасибо, мне понравилось. Очень, — Иван снова нежно улыбнулся, проводя своими ручками по белым волосам Гилберта, кой-тоже гладил волосы Вани. — Мне тоже, — отозвался Байльшмидт. — Я…- русский неохотно разорвал объятья и, снова взглянув в алые глаза, улыбнулся и прошептал: — Теперь я буду ждать тебя. Всегда. А ты? — Я буду тем, кого ждут, — Гилберт засмеялся.- Я же рыцарь, ксе-ксе-ксе! Они сегодня расстались, но, кто знает, может этот поцелуй — это начало чего-то большего? Несомненно, да. Иван в это верит. Он не упустит свою новую мечту. Впрочем, как и Гилберт. А ведь они даже не знают того, что их мечта не скоро, но сбудется. Конец или начало? ____________________________________________________________ *Немцем на Руси называли иностранцев. От слова «немой», то есть тот, кто не может говорить по-русски. *Кострома и Купала — это единственный случай инцеста в славянской мифологии — это брат и сестра, что были в детстве разлучены и произошло так, что после они встретились и полюбили друг друга. Но их родители через некоторое время признали в Иване сына своего Купалу. Кострома и Купала, держась за руки, спрыгнули с высокого берега в Ра-реку (Волга). Иван Купала погиб, а Мария Кострома осталась живой, но превратилась в мавку. И каждую ночь на берегу она поджидает юношей, заглядывая каждому в глаза, она ищет своего Ивана, но, всякий раз ошибаясь, изрыгает на несчастного море проклятий и его пожирают её «подданные» — речные твари. Но боги сжалились и вернули Ивана из мира усопших, и снова воссоединились Кострома и Купала. Оные, это как Ромео и Джульетта. Иван представляет чистейшую и невинную любовь, символизируя огонь — мужское начало, когда как Кострома — это вода — женское начало. Вот как-то так, ребятки: 3
