Модерн-драбблы

В ноябре в Лондоне почти каждый день идет дождь, тихий, серый, невыносимо длинный. Капли лениво стекают по огромному панорамному окну его кабинета. За окном туман, промозглая сырость, мокрыми пальцами щекочущая шею, гудки машин, Темза, осторожно лижущая каменные склизкие берега. Осень. Она стремительно входит в кабинет как всегда без стука, бросает мокрый разноцветный зонт на пол, на тонкий дорогой ковер и садится напротив, положив ноги в красных кедах на стол. - Ты испачкаешь мне документы, - говорит он и отодвигает стопки бумаг от белых рифленых подошв. Она надувает большой пузырь из жвачки, лопает его и насмешливо смотрит. Ее волосы на фоне белоснежных стен полыхают как осенний костер из буковых листьев. - Что? – спрашивает он, не отрывая глаз от экрана ноутбука. Удивительно, но она нисколько не раздражает этой своей жвачкой, наглостью, кедами и смешливым взглядом. - Ты давно не звонил. - Соскучилась что ли? - Не по тебе. По маленькому мистеру Бейлишу. - Перестань, - он морщится. Ему не нравится, когда она так откровенно пошлит, матерится, строит из себя разудалую девицу. Это так не идет ей, хрупкой, тонкой, по античному красивой. Ей бы быть прилежной ученицей, любить стихи и котов, каверы на фортепьяно, старые книги, быть скромницей, краснеющей от робких комплиментов сокурсников, носить строгие платья, подчеркивающие благородную осанку. Но она другая. Но ее слова и ее взгляд как всегда заставляют его напрячься, и он благодарит Бога, что сидит за столом и она не видит его вздыбленную ширинку. Она хохочет, запрокинув голову. - Мистер Зануда смутился? Он щурит глаза, глядя на нее. - Подождешь меня десять минут? Сходим куда-нибудь. - Я хочу сразу к тебе. - Хорошо. Сразу ко мне. - Закажем китайской лапши? Он кивает, внутренне содрогаясь, представив, что спальня опять пропахнет этой гадостью. Она достает телефон, вставляет наушники и закрывает глаза, покачивая ногами на столе в такт музыке. Музыкой это назвать сложно – дикая смесь гитарных басов, барабанов и чьего-то мерзкого гроула. Он слышит довольно хорошо эту какофонию звуков, вырывающуюся из крохотных белых ракушек в ее ушах. У нее красивые уши. - Ты только послушай, - она, как и всегда, включает это в машине. – Это же блин круто! Чувствуешь, какой драйв? Она начинает мотать головой так, что кончики ее волос хлещут по приборной доске. Басы разрывают его барабанные перепонки. - Я чувству тошноту, - он выкручивает громкость на минимум. – Когда-нибудь ты оглохнешь от этой вакханалии. - Ты же не включишь своего гребаного Стинга? – с выражением ужаса спрашивает она. - Вообще-то это моя машина. - Мы. Не. Будем. Слушать. Стинга. - Хорошо, мы никого не будем слушать. Они сидят в тишине, в легком запахе переработанного бензина и дождя. За окном льет, и фонари машин, неоновые рекламы расплываются красными, желтыми, синими калейдоскопами на мокром стекле. Пробка. Мягко работают дворники. Она смотрит на него, и ее точеный профиль освещается желтой подсветкой приборной доски. - Как дела с учебой? - Хуево. - Надо было готовиться, а не скакать ночами по клубам. - Ой, отвали. Он усмехается. Она, наверное, даже не осознает, что она единственная в мире, кому позволено так разговаривать с ним. Чтобы он сделал с кем-то другим, кто посмел бы сказать ему «ОЙ, отвали»? И нашелся бы такой человек? Он привык к страху в глазах других, к недоверию, к деланной вежливости, ко лжи и притворству. Мистер Петир Бейлиш, успешный адвокат, владелец топовых ночных клубов, посредник между вечно воюющими финансовыми воротилами, посвященный в самые грязные секреты главных богачей этого города. И только ей было на все это плевать. Он позволяет ей все. Она позволяет ему все. Они не обижаются друг на друга, не чувствуют себя обязанными, не изводят друг друга звонками, смсками и разговорами. Они просто занимаются сексом пару раз в неделю, неистово, жестко, грубо, каждый раз как впервые, иногда с кровью от царапин и всегда с багровыми засосами, которые не успевают сходить с их тел. - Ты помнишь, как мы познакомились? – спрашивает он, положив подбородок на сцепленные на руле руки. - Конечно. Ты чуть не снес меня на своей колымаге. - Это очень дорогая машина представительского класса. Ему нравилась эта мощная машина и он любил сам быть за рулем. - Это – уродливая колымага. Она сказала так и тогда, когда хромированный бампер колымаги ценой в пятьдесят тысяч фунтов легонько толкнул ее в бедро, и она упала в лужу посреди пустынной ночной улицы. Он успел затормозить, прежде чем она внезапно появилась на проезжей части, и удара по существу не было. Но еще несколько секунд он сидел в оцепенении, сжав руль до боли в руках. Не сказать, что он испугался, это было просто неожиданно и неприятно, но когда он помог ей подняться, и она стала напротив вся мокрая, грязная, с разметавшимися волосами, его будто оглушило. Потом она открыла рот… боже, он и не думал, что такие выражения существуют. Он хотел отвезти ее в больницу, но, как только она прооралась, неожиданно для самого себя предложил выпить кофе. Сразу после того, как она назвала его гребаным мудилой и пообещала оторвать яйца и скормить их уткам в Гринвич-парке. Она слегка удивленно посмотрела на него своими прозрачными с легкой весенней синевой глазами и кивнула. А через полчаса он же размашисто толкался в нее, стоящую на коленях прямо на полу гостиной, задыхаясь, запутывая пальцы в ее огненных волосах, с силой проводя ногтями по ее блестевшей от пота спине, надавливая на ее крутую поясницу, заставляя ее прогибаться еще сильнее и стонать. Потом они курили, лежа на полу, среди разбросанной одежды и он осторожно гладил указательным пальцем синяк на ее бедре. Татуированный дельфин почти сливался с ним цветом. - Только не думай, что я так быстро даю мудакам навроде тебя, - сказала она. - Я не думаю. Сколько тебе лет? - Двадцать. Двадцать. Господи боже, двадцать. Его никогда особенно не влекло к девушкам настолько моложе его. Но с ней это не имело значения. Она ушла, не дождавшись утра, оставив порванные колготки и следы помады на сигаретах, и запах – дождя и лимона. - Мы еще увидимся? – спросил он с затаенной надеждой. Она не ответила, но через неделю, подойдя к стоянке, он увидел ее, опирающуюся спиной на его машину. Она тогда исцарапала заклепками на задних карманах джинс дверь «уродливой колымаги». Он даже не спросил, как она прошла через охрану одного из самых элитных жилых домов Лондона. - Привет, мистер Мудила, - широко улыбнулась она. – Подбросишь до универа? Он подбросил, но перед этим они заехали в какой-то тупик за продовольственным магазином, заставленный размокшими картонными коробками и ящиками, и вдоволь натрахались прямо в машине. Он опоздал на работу. С тех пор вот уже год, как они встречались раза по три в неделю. Он удивлялся, не понимая, как спустя столько времени он все еще хочет ее с каждым разом все сильнее. Она удивлялась, что она нашла в нем, в его белоснежных рубашках, идеальной прическе, дорогущей машине и вечно ухмыляющемся лице. Он был олицетворением всего, что она ненавидела. Он не ревновал когда она время от времени крутила романы с парнями-ровесниками и целыми ночами зависала в рок-клубах. Она ни с кем не спала кроме него, он был уверен, и ему не нужно было доказательств. Она была уверена, что он не спит ни с кем, кроме нее, какими бы похотливыми не были провожающие взгляды искушенных женщин, одетых в дорогие костюмы, которые она видела, когда ждала его у офиса. Каждая из них была в тысячу раз сексуальнее ее, но он терял голову только с ней. Странно было бы искать развлечения на стороне, когда у них обоих такой охренительный секс. Через месяц он дал ей ключи от квартиры и сказал секретарше пускать ее в офис. Она иногда приносила марихуану. Наверное, многие догадывались об их отношениях. Но ей было плевать. Она была слишком независима от мира, семьи, мнений подруг, она жила так, как хотела и делала то, что хотела. Он был слишком властным, слишком опасным для того, чтобы кто-то смог высказать ему свое мнение о ней. Они поссорились за этот год всего раз, когда он предложил ей деньги. Он не хотел ее обидеть, но не знал, как показать, что он благодарен ей. И что он хочет заботиться о ней. Он хотел снять ей квартиру по соседству, но она так сверкнула на него глазами, что он не рискнул продолжить. Он предложил купить ей машину и она запустила в него банкой газировки. Он заикнулся о том, чтобы оплатить ее учебу и едва увернулся от пощечины. - Ты что, купить меня задумал? Думаешь, я с тобой из-за денег? - Я просто хотел помочь. - Хочешь гребаными подачками привязать меня к себе? Думаешь, я такая же, как твои шлюхи? Мне насрать на твои деньги! - Я просто хотел помочь! – рявкнул он, схватив ее за запястья, она укусила его за губу и они занялись любовью здесь же на кухне, прямо на холодной мраморной столешнице. Как-то раз она пожаловалась на дорогие книги, которые были нужны для учебы, совершенно невзначай, без всякого намека, просто упомянула об этом в разговоре – дескать, «эти торгаши совсем охуели наживаться на бедных студентах». Он не придумал ничего лучше, как засунуть ей в сумку, в этот бездонный кладезь хаоса, толстую пачку двадцатифунтовых банкнот. Она позвонила через час после ухода. - Это что за хуйня, седовласое ты мудачье? – громко спросила она в трубку. Он поднимался на лифте и заметил изумленные взгляды собственных сотрудников, обращенные на него. - О чем ты? - Ты прекрасно знаешь, о чем я. О твоих задрипанных бумажках, которые ты засунул мне в сумку! Он промолчал. - Заберешь это дерьмо из своего почтового ящика и не смей мне больше звонить. Он не звонил. Продержался больше недели, а потом подъехал к университету и стоял там до самого вечера, пока не увидел ее, выходящей из старинного серого здания с двумя подругами. Она попрощалась с ними и молча села в машину, как обычно бросив сумку на заднее сиденье. Он, скрывая улыбку, искоса посматривал на нее. - Ты еще кого-то ждешь? - Нет. - Тогда поехали, пока я прямо здесь тебя не поимела. Они больше не говорили об этом. Они вообще мало о чем говорили, почти ничего не зная друг о друге. Он не знал, что у нее за семья, где она выросла, когда первый раз поцеловалась, на каком она курсе. Она не знала, был ли он женат, есть ли у него дети и чем он занимается. Зато они знали, как доставить друг другу настоящее, неприкрытое, животное наслаждение. Они были как две хорошо смазанные шестеренки, идеально подходящие друг другу, заставляющие вращаться с бешеной скоростью звенья скрытого инстинкта внутри них. Проезжающий мимо грузовик оглушительно гудит, она трет виски и морщится. - Голова сегодня болит, - голос у нее сегодня низкий, хрипловатый. Такое бывает, когда она ходит на рок-концерты и что есть сил орет там в толпе. - Дождь. - Это ты реагируешь на дождь, старпер. У меня со вчерашнего вечера черепок раскалывается. - Надо меньше головой мотать под свою имбецильную музыку. Она смеется, достает из сумки ярко-зеленую таблетку и глотает ее, запивая минеральной водой из маленькой бутылки. Заходя в квартиру она бросает сумку прямо на пол, а куртку машинальным жестом на белоснежный пуфик в коридоре. Проходит в темноте в комнату и падает на диван, с наслаждением вытягивая длинные ноги. Он аккуратно вешает пальто в прихожей и включает свет. - Я не останусь ночевать, - говорит она. – У меня еще дела. - Хорошо, - он опускается перед ней на колени. Она притягивает его за галстук к себе, чтобы поцеловать, но он вдруг отстраняется. Ее руки слишком горячие, а глаза лихорадочно блестят. - Слушай, а ты горишь, - он дотрагивается ладонью до ее лба. Она как-то виновато улыбается. - Вчера еще началось. Голова болит, горло дерет, и все такое. Наглоталась колес, думала пройдет, а к вечеру вот опять расклеилась. - Ну ты даешь. - Не надо было к тебе ехать. Обломала тебе трах? - Это не шутки, - хмурится он. - И куда ты собралась идти в таком состоянии? - У нас сегодня вечеринка по случаю окончания семестра. Глотну аспирина и все будет норм. Он молча забирает из ее рук телефон и тащит в спальню. Она слабо сопротивляется. Он дает ей градусник и чертыхается, когда столбик серебристой ртути через пару минут показывает почти сорок. Он укладывает ее в кровать, раздевает ее, впервые глядя на ее тело без сжигающей низ живота похоти, переодевает ее в свою футболку и спортивные штаны, накрывает одеялом. Он приносит ей чай и тосты, звонит знакомому врачу, приносит из аптеки лекарства, вытирает ей холодным полотенцем покрытый испариной лоб. Он легонько дует на ее разгоряченное лицо, когда она забывается коротким сном, уткнувшись в его плечо. Он переодевает ее ночью, когда обнаруживает, что она насквозь промокла от пота, вытирает насухо ее тело, меняет простыню, целует ее щеки. Она дышит часто, неглубоко и постоянно ищет в темноте его руки. Сжимает их и засыпает. Он удивляется проснувшейся нежности внутри него, удивляется стремлению заботиться о ней и тому, что можно ощущать вселенское умиротворение, просто глядя на спящую нее. Такое бывает, когда смотришь летней ночью на звезды, улетаешь далеко-далеко, и все, ради чего жил до этих пор, кажется таким никчемным. Утром она будит его легким поглаживанием по щеке. Он открывает глаза и видит бездонную синеву. Небо такого цвета бывает жарким днем над каким-нибудь звенящем кузнечиками поле. Она целует его в кончик носа. - Ты такой заботливый. Прямо как моя маман. Наверное, это комплимент. Или даже благодарность. Он готовит завтрак, стандартную яичницу с беконом, кофе с молоком и приносит ей в постель. - Мне надо отлучиться на пару часов по работе. Только никуда не уходи, хорошо? - Ладно, - она чешет голову. – Бррр, башка грязная. Она любит холодный душ. Он вспоминает, как дрожал, стоя рядом с ней под обжигающе холодными струями воды, и как она хохотала. - Не вздумай лезть под холодную воду с температурой. Тебя не хватятся дома? - Не, я сказала им, что умотала к Маргери в Харлоу. Она меня прикроет. - Тогда сиди здесь и жди меня. Она на удивление покорна, кивает и смотрит на него очень теплым, мягким взглядом. Он нагибается и целует ее в губы. - Заразишься же, - отталкивает она его со смехом. Когда через три часа он входит в спальню, она сидит, закутавшись в одеяло, нахохлившаяся как воробей под дождем. Белки глаз стали красноватыми и от этого ее глаза кажутся еще синее. Ее нос распух, а губы ярко-алые, такие яркие, какими их не сделает ни одна помада на свете. Кровать завалена скомканными бумажными платками и юридическими журналами. - У тебя нет приставки? – она шмыгает заложенным носом. Он качает головой. - Скукотища. Даже кабельного нет. И журналы твои – отстой. - Я почти не смотрю телевизор. Как ты? - Лучше. Выше тридцати девяти не поднималась. И башка почти не болела. - Я принес суши. Она улыбается и потрошит пестрый пакет. Запах соевого соуса и специй пропитывает комнату, но он не чувствует отвращения. - Вот эти, с осьминожками, просто бомба. Зря ты их не ешь. Он усмехается. Болезнь не повлияла на ее отменный аппетит, она съедает все в один присест и они вместе пьют чай на кухне. Потом, лежа в обнимку на диване и глядя на разводы воды на сером окне, она спрашивает: - И что мы будем делать весь вечер? Он пожимает плечами. Обычно им есть, чем заняться. У нее горячий лоб, к вечеру опять поднимается температура. - Давай просто поговорим. И они говорят. До самой ночи, тихо, долго, не перебивая друг друга. Она рассказывает о своих ссорах с матерью, о своей невыносимой младшей сестре, о своих четверых братьях, о том, что у отца проблемы с бизнесом, его кинули на большие деньги, и дома просто невыносимо находиться, о том, что она любит рисовать, и хочет перевестись с экономического на психологию, что ее до смерти достал мажор по имени Джоффри, который уже несколько недель не дает ей проходу. Он рассказывает ей о своем детстве в маленьком доме на холодном, каменистом ирландском берегу, у самого края черного утеса, обрывающемся в вечно беснующееся море. О той единственной девушке, которую он любил, но которая так и не полюбила его. О пьяной драке с ее женихом в пабе, где ему располосовали живот. О том, как он долго поднимался с самого низа. О своей работе, довольно откровенно, но, конечно, не упоминая заказные убийства и отвратительные прихоти лондонских богачей. Но ему кажется, что она догадывается и об этом. Она гладит его по лицу очень нежно, кончиками пальцев, почти не касаясь. Потом они молчат. У них обоих такое ощущение, что они все это знали друг о друге. - Душно, - говорит она. Он закутывает ее в толстое синее одеяло и выводит на балкон. В воздухе висит невидимая водяная пыль, мелкий дождь тихо шуршит в темноте о крыши домов, о сверкающий под фонарями асфальт. - Может, останешься? – тихо говорит он, обнимая ее сзади, накрывая стоим теплом. - Не могу. Завтра с утра надо дома показаться и сдать чертову экономику. - Я имею в виду насовсем. Он чувствует, как напрягаются ее плечи и зажмуривается, уткнувшись носом в ее волосы. У него так сильно бьется сердце и он так сильно боится ее ответа. Как странно это чувствовать. - Мне кажется, ты все же заразился, - говорит она чуть дрогнувшим голосом. - А мне кажется, что я люблю тебя, – он все еще не открывает глаз, только обнимает ее сильнее, пытаясь сдержать волнение. Вот так просто. А теперь делай со мной что хочешь, рыжая наглая девчонка. - Хреново, - хрипло говорит она, с трудом сглатывая. - Так уж и хреново? – шепчет он, открыв, наконец, глаза. Она трется щекой об его нос. - Очень. Потому что я, похоже, тоже люблю тебя, мистер Мудила. Сердце пропускает удар и он широко улыбается с облегчением, вдыхая запах ее волос. Как бы это не было хреново, впервые за долгие годы он чувствует себя по настоящему счастливым. В Лондоне идет дождь.