Горечь

      На Фиксе ложились рано, так что за час до полуночи улицы уже были погружены в глубокую сонную тишину. В настежь открытое окно долетали звуки лишь с далекого космодрома да тихое стрекотание местных сверчков. Ким бросил на друга косой взгляд: тот ссутулился, руки стиснуты на коленях, голова опущена, и даже глаза, кажется, закрыл. Он хотел было открыть воду, чтобы смыть коричневые разводы в мойке, но быстро передумал. Непонятно, какая муха укусила Норна пять минут назад, и почему он в бешенстве выплеснул в раковину целую чашку кофе с молоком, который Ким себе сделал, но по всему было видно, что теперь он не знает, куда деваться от стыда. Открыть воду – лишний раз заострить внимание на этом странном инциденте и сорвать готовящийся разговор по душам, которых эта кухня помнит уже добрую сотню. Ким решил отставить наведение чистоты на потом, и вместо этого бросил в чашку щепотку любимого чая Норна, залил кипятком, поколебался, но все же капнул туда же пару капель успокоительного, которое приучился держать при себе именно для таких случаев — специальный состав, не имеющий ни цвета, ни вкуса, ни запаха, предназначенный для землян. На фиксианцев этот препарат действовал как хорошее снотворное, и Норн всегда отключался примерно через двадцать минут после первого глотка. Должно хватить, чтобы выяснить, в чем дело, но не начать нести чушь, поддавшись собственному бешенству, которое неизменно накрывало Кима после каждого такого разговора.       — Держи, — Ким поставил перед Норном чашку, предварительно спрятав флакончик с успокоительным в карман домашних джинсов.       Себе он поставил чашку привычного черного кофе, и Норн, глядя на темную горечь в чашке, тихо выдохнул, как будто бы с облегчением.       — И рассказывай, как это понимать, – Ким сел на боковой диванчик между столом и окном и кивнул в сторону мойки, где валялась расколотая чашка. – Снова какие-то ассоциации, о которых я еще не знаю?       Норн через силу кивнул, торопливо сгреб со стола чашку и поднес ее к губам. Секунду помедлил, но все же отпил сиреневый чай. Он был в курсе, что иногда Ким добавляет туда снотворное, но никогда не уточнял, есть ли оно именно в этом чае или соке. Доверие – хрупкая штука, и он учился ему почти через силу, старательно забывая, что в Медузе в воду часто добавляли совсем другие препараты, после которых сознание возвращалось в норму в течение нескольких дней, а тело болело так, словно три дня провело на дыбе.       — Знаешь, — Норн отставил чашку, но взгляда не поднял, наблюдая, как на дне лениво кружатся распушившиеся чаинки. – На Фиксе издавна есть одно философское течение, которое очень уважали мои родители. И я в детстве часто слушал мамины рассказы и наставления, воспринимая их как единственно правильные. Потом-то, конечно, узнал, что это очень редкий взгляд на жизнь, и у нас мало кто его придерживается, но из-за детских воспоминаний это стало частью меня, и я невольно оказался в рядах тех, кто думал так же, как мои родители…       Ким молча прихлебывал кофе, напряженно ловя каждое слово. Отступление в виде детских воспоминаний его не смутило – Норн часто начинал так эти беседы, словно подготавливаясь к страшным воспоминаниям другими, самыми счастливыми. Да и было бы ложью сказать, что самому Киму не было интересно услышать редкие воспоминания о детстве друга, складывая их после как мозаику. Норн глубоко вздохнул и прикрыл глаза, словно они разболелись от мягкого освещения.       — Суть философии этого течения в том, что чувства и желания, которые ты испытываешь к кому-либо, всегда должны быть чистыми. Нельзя испытывать к живому существу ненависть и любовь одновременно, если это произошло, то где-то в твоей системе ценностей сбой, и ты должен отрегулировать его. Если не помогает, то нужно прекратить общение, потому что ты наносишь вред другой душе, а это недопустимо.       Норн открыл глаза и поднял уставший взгляд на Кима.       — Это очень древняя школа, она была основана еще на заре нашей эмпатии. И именно поэтому сейчас у нее осталось так мало последователей – развитые эмпатические способности исключают смешение эмоций: когда чувствуешь чужую боль, не можешь сделать еще хуже. Сейчас в подобном учении уже нет надобности, но тогда оно было большим подспорьем в построении отношений.       Фиалковый взгляд сместился влево, на ночной пейзаж за окном, и стал странно отсутствующим. Ким внутренне напрягся и приготовился держать себя в руках – с подобным взглядом Норн всегда начинал говорить о самом тяжелом.       И не ошибся.       — В Медузе все было очень плохо, ты знаешь об этом. Но не всегда. Я не говорил тебе, но были периоды, когда он пытался как-то наладить наши отношения, добиться доверия и… других чувств.       Чашка опасно хрупнула, и Ким осознал, что обхватил ее целиком, обжигая пальцы. С усилием он расслабил руку, благословляя горящую огнем и вовремя отрезвившую его кожу. Норн даже не моргнул, продолжая смотреть за окно стеклянными глазами.       — Сперва это вызывало у меня смех, злорадство. Но потом… Это было где-то в середине… срока, и сил почти не было. Я очень хотел, чтобы все прекратилось, а он пытался быть нормальным, держал у себя в комнатах, лечил, разговаривал… Пробовал стать… внимательным, хотя и срывался, конечно. И я почти сломался тогда. Смешно, да? Не в пыточной, не от голода, а вот так. Я по-прежнему ненавидел его, но когда вместо плетки до тебя дотрагиваются с осторожностью, с лаской даже, когда засыпаешь не на полу, а в нормальной постели, то это ломает волю сильнее любых пыточных. Я ненавидел, но в глубине души хотел, чтобы это не прекращалось, поддерживал разговоры, которые он заводил, когда начинал обрабатывать раны. Чтобы дольше обрабатывал, чтобы получить больше тепла и спокойных минут. Ненавидел себя за это, но все равно… А потом…       Норн, внезапно, усмехнулся, и эта улыбка резанула Кима сильнее всех его предыдущих слов, столько в ней было отвращения фиксианца к самому себе.       — У метаморфов в корне отличающийся от нашего и вашего метаболизм. Чтобы поддерживать свой организм, они постоянно должны что-то пить. Крыса чаще всего я видел со спиртным – на них оно не действует так, как на нас. Но когда попал к нему в комнату, то впервые увидел с чашкой кофе. С молоком.       Ким едва не поперхнулся, хотя свой кофе и выхлебнул еще в начале рассказа. Норн с усилием провел рукой по лицу, отгоняя сонливость – снотворное начинало действовать.       — Это случилось не в первый день моего пребывания там. Если бы в первый, было бы легче, не так противно. Но эти разводы в чашке, они напомнили мне тебя.       Норн перевел взгляд на Кима и беззащитно улыбнулся. Действие снотворного было видно уже невооруженным взглядом – исчезало напряжение, глаза заволакивало туманом, а речь, напротив, становилась быстрее и свободнее – уходила сковывающая язык неловкость. Норн встряхнул головой, отгоняя сон, и быстро продолжил.       — Ты всегда пил черный, чистый. А мама в детстве объясняла мне нашу философию именно на примере напитков, что нехорошо, когда к чистому вкусу примешивается еще что-то. И каждый раз, когда я смотрел, как ты заказываешь или делаешь себе кофе, невольно вспоминал и ее слова. И мои чувства к тебе и Севке всегда были чистейшей дружбой, без какой-либо тайной зависти или неприязни. Все было правильным. А у Крыса по-другому, у него ко всем чувствам примешивалась боль, он по-другому не умел. А тех, кого любил, мучил в два раза сильней. И я тогда понял, что сам становлюсь таким же. К ненависти пытаюсь примешать что-то хорошее, а это неправильно. Там все было неправильным, я тогда так и сказал. И в тот же день вернулся в свою камеру. Веришь, она стала мне в сто раз милее, чем раньше. После этого я уже никогда, потому что ты… тебя…       Норн не договорил, глаза у него закрылись, и он плавно съехал по спинке диванчика. Ким с минуту смотрел на его умиротворенное лицо, а после молча встал и ссыпал в мусор осколки, которые держал в руках, старательно имитируя, что чашка цела. Туда же отправились и две половинки разбитой Норном чашки. На ладонях остались порезы, но он даже не стал их обрабатывать, лишь сполоснул водой, смывая выступившую кровь. Вместе с кровью с белого покрытия ушли и коричневые кофейные разводы, и Киму показалось, что это сделало воздух в кухне чище.       Он приглушил свет, вернулся к столу и в который раз за вечер заварил себе кофе. Сна не было ни в одном глазу, оставлять Норна одного на другом конце дома было сейчас иррационально страшно, поэтому он устроил друга так, чтобы тот мирно сопел у него на плече, а сам бездумно принялся за любимый напиток, глядя на тихий пейзаж за окном. Обо всем, что было здесь сказано, он подумает утром, на свежую голову. А пока хотелось лишь тишины и чувства правильности происходящего, такого же, как черная горечь у него в чашке.