Три месяца

Медленные и грациозные шаги по холодному паркету дорогого отеля. Он выглядит словно кошка, словно пантера, которая подступает к своей добыче, готовая в любой момент нанести сокрушающий удар и поразить свою жертву. На нем только черное шелковое белье, и от этого сходство с хищником только усиливается: открытый, готовый на все, но невероятно опасный. В его взгляде горит желание и хитрость, испепеляющие и влекущие за собой, побуждающие утонуть в этих голубых омутах порока и страсти. Шерлок неторопливо плывет по комнате в сторону большой кровати, на которой ждет его хозяин, подбирается к нему, всем своим видом выражая сдержанное нетерпение и желание бросится на лежащего на кровати, потому что три месяца – это слишком долго, три месяца – это убийственно долго. Они не дотрагивались друг до друга катастрофически долгое время, и сейчас минуты, секунды ожидания превращаются в часы, заставляя каждую мускулу в теле трепетать от предвкушения. Тишина, повисшая в комнате, во всем номере, закладывает уши, топит в себе двоих людей. Холмс облизывает губы, опуская колено на кровать, и смотрит прямо в глаза Грегори, трепещущему, возбужденному, но смирно ожидающему действий детектива. Он напряжен, но на его лице царит выражение непоколебимого спокойствия с долей надменности, превосходства, уверенности в себе. Он знает, что без его разрешения Холмс не дотронется до него, они уже давно установили правила, и никто не может их нарушить. Но сегодня – тот самый день, день после трехмесячного перерыва, когда они не прикасались друг к другу, не видели друг друга, ничего друг о друге не знали. И поэтому Шерлок скользит подушечками пальцев по его ноге вверх, не спрашивая, не прося, просто делая то, чего они оба уже давно хотят. Его руки так нежны и мягки, но подушечки пальцев в мозолях от струн. Он наклоняет голову, и, кажется, сейчас замурлычет от удовольствия, что, наконец, смог коснуться, смог получить наслаждение от их мимолетной близости. Губы Грегори растягиваются в улыбке, и Шерлок продолжает подниматься с прикосновениями все выше, касаясь колена, затем бедра и натыкается на ткань белья мужчины и убирает руку, недовольно фыркая. Он не любит раздевать инспектора, это слишком скучно и обыденно. Он любит исследовать предоставленное обнаженное тело как карту, кончиками пальцев прикасаясь к самым чувствительным местам, наблюдать, как Грегори отзывается на его касания, ловить каждый его вдох, стон, движение, зная, что именно он является причиной легкой нетерпеливой дрожи. - Нет, - отвечает на безмолвную просьбу Грегори, и Шерлок морщит нос от злости, промелькнувшей только на мгновение в его небесно-голубых глазах. Детектив вновь становится совершенно бесстрастным и скупым на эмоции и опускает голову к белью Лестрейда - не обычным светлым хлопковым боксерам, как обычно, а атласной темно-синей ткани, которая так заманчиво переливается в свете нескольких свечей, хаотично расставленных по комнате. Ему не нравится так проявлять свое нетерпение, но прошло чересчур много времени, и Шерлок готов простить себе это небольшое унижение, поэтому он подцепляет зубами край белья, стягивая его вниз, по бедрам, затем по коленям и, наконец, со ступней, откидывая его в сторону с тихим рыком недовольства. Улыбка, надменная и уверенная улыбка Грегори еще больше разозлила Холмса, но он все равно промолчал, стараясь сдерживать себя ради получения в дальнейшем награды за свои старания. Шерлок окидывает инспектора взглядом и пропускает один единственный судорожный выдох сквозь приоткрытые губы, потому что вид Грегори, такого открытого, спокойного пробуждает внутри волны желания, для которого еще рано сейчас, хотя, казалось бы, даже поздно. Он вновь подбирается к Лестрейду ближе, на этот раз, садясь на его колени и упираясь руками в кровать по бокам от его бедер, а Грег кивает на свой член, отдавая приказ своему Шерлоку, который сделает все, что скажет ему его хозяин. Он готов повиноваться каждому его слову, каждому безмолвному приказу, сейчас, именно сейчас, потому что скучал. Действительно скучал по мускулистому и сильному телу, по грубым движениям и рычанию. Шерлок опускается к возбужденной уже плоти инспектора, все еще не отрывая хищного и жадного взгляда от его глаз, и накрывает пухлыми губами открытую головку, истекающую перламутровым преэякулятом. На губах инспектора расцветает довольная улыбка, за которой скрывается фейерверк эмоций, светлых и радостных, потому что увидеть Шерлока – одно, а почувствовать его нежные и чувственные губы, ощутить прикосновение – это совсем, совсем другое, что Грегори пока не хочет называть чем-то определенным, потому что знает, что его Холмсу это совсем не понравится… Внутри все разом загорается пламенем желания и неподдельного обожания, едва детектив чувствует во рту теплую кожу и видит эту донельзя раздражающую улыбку. Лестрейд знает, как разозлить Холмса, знает, как заставить его пылать от ярости и вожделения одновременно, слишком хорошо знает, и детективу это не нравится. Он не привык так открываться перед людьми, не привык доверять все свои эмоции одному единственному человеку, который сможет делать с ними все, что захочет, и иногда, очень редко, когда он задумывается об очередной их встрече, об их отношениях, он боится, что когда-нибудь все это зайдет слишком далеко, и он не сможет отказаться от них. Но сейчас, когда язык скользил по раскрытой плоти, выписывает на головке замысловатые узоры, мягко проникает в отверстие уретры, заставляя Грегори тихо шуршать там, наверху своим дыханием, Шерлоку плевать на все возможные исходы этой ночи. В светлых глазах Холмса, затуманенных легкой дымкой собственного желания, отражаются огоньки свечей, и Грег не может отвести глаз от пленяющего, гипнотизирующего взгляда даже тогда, когда детектив полностью вбирает в рот его член, и с губ срывается первый несмелый стон. Он продолжает смотреть, слабеет, поддается, сходит с ума от ощущений, накатывающих волнами с каждым новым движением Холмса, но все еще смотрит. И в этот момент, несмотря на ситуацию, Шерлок – король. Он может сотворить с Грегори все, что только захочет, пользуясь только губами и языком, своим длинным и невероятно ловким языком, который все же заставляет инспектора проиграть и откинуть голову на мягкие подушки. Шерлок оставляет в покое его член и опускается к мошонке, вынуждая Лестрейда заходиться судорожным дыханием. Он знает, что к инспектору никто кроме него не прикасается, что только ему позволено исследовать тело Грегори, только ему, и никому больше. Секс с женой Грег давно похоронил и поставил на нем крест, довольствуясь непостоянными любовниками и Холмсом. Стоит детективу только прикоснуться горячим влажным языком к коже, как Грег инстинктивно подается к его губам, выпрашивая, уже не думая о своей гордости. Потому что три месяца не прошли для него бесследно, три долгих месяца воздержания от любовников, от прикосновений к себе, своеобразной верности тому, кто сам неверен тебе, тому, кто заставляет внутри бушевать ураган, заставили Грегори сейчас как девственного мальчика покраснеть и что-то приглушенно зашептать. Шерлок мягко, так же забыв о своих правилах, поддавшись внутреннему порыву, накрыл губами одно яичко, вбирая его в рот, нежно, так непривычно посасывая его и лаская теплым языком. Волосы Грегори еще пахли шампунем, и детектив окунулся в это переплетение ароматов, вкусов, ощущений с головой, позволяя себе сорваться на нетерпеливые ласки и полностью отдать себя другому. Он скользит по возбужденной, разгоряченной и влажной плоти языком, посасывает губами, вновь и вновь срывая тихие стоны, такие желанные, с губ Лестрейда. Инспектор стонет, не помня себя от невероятных ощущений принадлежности Шерлоку, от желания и возбуждения, от осознания, которое маячит в пустой голове ярким фонариком, что это именно Холмс, чертов удивительный Холмс, который работает своим ртом иначе, нежели бурчит что-то обидное или гениальное. Эта мысль заставила по неосторожности накрыть рукой голову детектива, вплетя пальцы в его темные кудри. Никогда, никогда ранее Холмс не позволял притрагиваться к себе без разрешения, в особенности – к своим волосам. Это было одно единственное правило, которое Грегори безмолвно согласился соблюдать, но теперь, потерявшись в океане ощущений, он забыл об этом, и пересек границу дозволенного. В сознании детектива яркой вспышкой отразилось прикосновение к волосам теплых пальцев, сжатие кудрей в кулаке, направление его действий. Но ему сейчас было настолько наплевать на правила, что он позволил Грегори единственный раз за все время их знакомства дотронуться до сокровенного. И это было так прекрасно. Он поддавался движениям Грегори, скользя губами по его плоти, посасывая поочередно каждое набухшее яичко, отстраняясь и вновь полностью вбирая их в рот, стараясь сделать все, как можно больше, чтобы срывать и дальше такие удивительные, желанные, возбуждающие стоны губ старшего инспектора Скотленд-Ярда. Вдруг Грегори потянул Холмса за волосы выше, и Шерлок едва ли не зарычал от боли и возмущения. Есть же хоть какие-то границы, которые нельзя нарушать даже сейчас. Но последующие действия Грегори утихомирили, попросту заткнули все возмущения детектива одним лишь поцелуем, таким глубоким, чувственным, сладким… Забыв обо всем, обо всех своих правилах, они целовались, страстно, глубоко, возбуждая друг в друге еще большее желание, кусаясь, сжимая волосы и так громко и судорожно дыша. Воздуха катастрофически не хватало, оба задыхались, но кого волнует кислород, кого волнует дыхание, когда зубы сталкиваются, губы болят от поцелуев, а языки сплетаются в упоительном и сжигающем все внутри танце страсти? Холмс поддавался яростным поцелуям, поддавался каждому движению Грегори, который так же безропотно отвечал Шерлоку, не думая ни о чем, ни о ком другом, кроме как о человеке в своих объятиях. Рамки, все их рамки и запреты рушились под огромной волной чувств, таких запретных, ненужных, бесполезных. - Пожалуйста… - едва слышно выдохнул Шерлок, который из властного короля превратился в сокрушенного раба своих же желаний. Он на пару мгновений заглянул на Лестрейда и показал ему все, что было внутри, все желание, все возбуждение, каждую эмоцию, увидев в глазах инспектора то же самое и поверив, только на одно мгновение, на одну секунду, что… Может, есть между ними что-то большее, чем просто секс? Мысль исчезла с той же скоростью, что и пришла в его голову, когда он оказался лежащим на спине, на кровати, когда по его шее поползли мурашки от жарких поцелуев, нетерпеливых, жадных, но нежных, таких непривычно нежных поцелуев Грегори. Он забыл обо всем в то мгновение, когда оказался дрожащим, обнаженным и полностью открытым перед своим любовником. Жар накатывал с каждым новым поцелуем все сильнее, и Шерлок не заметил, как с губ начали слетать жалобные стоны, как он начал скулить от нетерпения, как обхватил талию Грегори ногами, заставляя того наконец войти в него, без какой либо смазки, подготовки и прочей чепухи. Сознание рассыпалось на тысячи осколков, которые раскаленными иглами впились в кожу мурашками, распространяя по всему телу боль, смешанную с долгожданным наслаждением. Все вмиг стало таким непривычно ярким, и детектив отчетливо прокричал имя Грегори, спиваясь короткими ногтями в его спину и расцарапывая ее до крови. Как же он ждал этого, как грезил ночами о том, как Лестрейд будет вколачивать его в шелковые простыни своими грубыми толчками, сжимать млечно-белые бедра до ярких синяков, все быстрее и быстрее, жестче и жестче… Но Грег был нежен. Слишком, чересчур, катастрофически нежен и ласков, плавно проникая в детектива сантиметр за сантиметром, скользя по его идеальным бедрам кончиками грубых пальцев, одаривая его новыми, совершенно новыми ощущениями, которых ранее он никогда не испытывал, представления о которых раньше не имел, а теперь буквально упивался ими, запоминая, собирая в копилку своих потаенных шкатулок ума. Он расслабился, позволяя инспектору показать ему новый мир, новую вселенную, такую манящую и невероятно прекрасную, и Грег начал осторожно и неторопливо двигаться внутри Холмса, позволяя тому привыкнуть, адаптироваться к чудесным ощущениям, наполнившим его. Было слишком хорошо, чтобы Шерлок мог о чем-то думать. Впервые в жизни он оказался в плену у своих ощущений, словно купол накрывшими его с головой, вырвавшими из реальности и бросившими его в океан бесконечного наслаждения лаской и… Любовью. Любовью своего партнера, его нежностью, его теплотой, с которой он двигался, касался, дышал. Грегори заставил Холмса впервые ощутить наслаждение от физической близости, грубой и испепеляюще жадной, а теперь открывал новые возможности получать удовольствие, открывал для Шерлока то, что он запомнит на всю свою жизнь. Толчки становились быстрее, но оставались плавными, вырывая из груди детектива стоны и поскуливания, потому что новое и неизведанное было слишком прекрасно, чтобы сдерживаться, чтобы отвлекаться на что-то кроме ощущения блаженства и бесконечного, невероятного, удивительного, всепоглощающего счастья. - Кончи в меня… - прошептал он срывающимся шепотом на ухо инспектора, дрожа от сладкой истомы. Он был слишком близок к пику своего наслаждения, слишком разгорячен, напряжен, словно оголенный нерв, и Грегори это чувствовал. Ощущал каждой клеточкой своего тела. Вдруг инспектор накрыл губы Холмса новым трепетным поцелуем, вплетая пальцы в его кудрявые волосы. Он едва касался его теплых, искусанных, припухших от поцелуев губ, опаляя их своим горячим дыханием, но продолжая, все еще продолжая двигаться в нем и доводя обоих до исступления. Шерлок всегда думал, что вместе кончают только в дешевых порнофильмах или эротических книгах, но когда он ощутил в себе горячий поток спермы Грегори, когда услышал его протяжный стон, он излился себе на живот, ощущая, как все вновь раскалывается на куски и осыпается разноцветным пеплом наслаждения, всепоглощающего блаженства и бесконечного счастья. Вдруг, сквозь пелену тишины, заложившей уши, до него донесся тихий шепот Лестрейда. Он не сразу понял смысл его слов, не сразу смог собрать все мысли, разлетевшиеся, словно напуганные птицы, в единое целое, но потом осознал истинный смысл его слов. Трех простых слов, которые он ненавидел, которые считал глупым проявлением слабости человека, разрушающим элементом жизни и бессмысленной глупость. - Я тоже люблю тебя, - ответил он тихо, осознавая, что эти слова, эти чувства внутри, которые согревали его сейчас, которые шли от самого сердца и тянулись к Грегори, были самыми искренними и светлыми, что он когда-либо испытывал. И больше они не стали ничего говорить, ничего друг другу объяснять или обсуждать, они просто лежали на шелковых простынях друг у друга в объятиях, и каждый думал о том, что только что случилось. Шерлок пытался классифицировать, обозначить или хоть как-то понять то, что чувствовал сейчас, а Грегори… Он просто глупо улыбался, перебирая пальцами темные кудри детектива и думая о том, что в мире все же есть любовь, если сам Шерлок Холмс так сказал.