That's what you get when you let your heart win

Эйдзюн может с уверенностью сказать, что помнит, кто затеял эту чертову игру. Миюки Казуя. Потому что Миюки Казуя виноват во всем и всегда, по крайней мере, во всем нехорошем, что случалось с Эйдзюном. Ну или в большинстве этих вещей. Эйдзюн не рекомендовал бы даже имя его произносить к ночи — равносильно вызову демона. И вот сейчас эта очкастая гадина, зовущая себя капитаном их бейсбольного клуба, затеяла еще одну пакость, на которую все радостно повелись. Наконец его перестают раскручивать. Эйдзюн делает еще несколько неуверенных шагов и утыкается в кого-то. Руки сами поднимаются, и он прикасается к теплому острому плечу. Правила игры требуют узнать сокомандника, будучи с завязанными глазами, и это немного смущает. Несмело обводя руками плечи того, кого подсунула ему то ли судьба, то ли добрые сокомандники, Эйдзюн понимает, что этот парень невысок. Одной рукой он придерживает того за плечо, а другая уже поднимается вверх, неуверенно ложится на макушку и ползет вниз. — Харуччи, — выдыхает Эйдзюн с чувством собственного превосходства, и сдирает повязку, как только слышит тихое «угу» рядом. По идее эта игра должна сплотить их как команду, но получается — заставляет всех только чувствовать себя неловко и смущаться. Вот Харуичи явно смущен, хотя никто на это особо и не реагирует — Харуичи часто тушуется от слишком пристального внимания. Эйдзюн тоже смущен, слишком неловко вот так ощупывать своих товарищей по команде и ощущать на себе чужие руки. Просто Миюки опять вбил себе в голову какую-то глупость, а с этого и начинаются все проблемы у их команды. Ну или хотя бы большая их часть. Когда к его плечам прикасаются чужие руки, Эйдзюн понимает, что слишком надолго задумался и даже не заметил, как все еще красный Харуичи смог затеряться между Маэзоно и Фуруей. Теплые руки осторожно проходятся вверх, и пальцы легко скользят по щекам, проходятся вокруг глаз, и Эйдзюн чуть ли не задерживает дыхание. Вроде бы за немногим меньше года он должен был привыкнуть к прикосновениям Курамочи, но сейчас они какие-то не такие. Эйдзюн не знает, как это объяснить. Обычно руки Курамочи скручивают его, чуть ли не завязывая в невообразимые узлы, или дарят затрещины, но сейчас они кажутся ласковыми и мягкими. Глупо, наверное, думать о таком, но Эйдзюн не может иначе, когда пальцы проводят по губам, и это уже больше похоже не на попытку узнать, а на соблазнение. Наверное, еще глупее, что Эйдзюну хочется приоткрыть рот и... — Савамура, — слышит он, словно сквозь туман. — Ты узнал его по прикосновению к губам? — Миюки издевается и не особо скрывает это. Впрочем, это же Миюки. — Нет, услышал, как он возмущенно пыхтит, — отвечает Курамочи, стаскивая повязку с глаз. Эйдзюн понимает, что если сейчас не сделает хоть что-нибудь, то внимательный Курамочи заметит, как сильно его все это смутило и выбило из колеи. Он буквально вырывает повязку из рук Курамочи и быстро завязывает свои глаза. Кто-то хихикает, Курамочи откровенно ржет, а где-то между этим он слышит полувопросительное «Эйдзюн-кун». Харуичи беспокоится. Эйдзюн и сам беспокоится — ему совершенно не нравится, то, что он чувствует, не нравится понимание того, что до добра это не доведет. Но вместо этого он осторожно прикасается руками к плечам оказавшегося перед ним человека, и пытается не вспоминать о том, что происходило всего несколько секунд назад. *** Как так получилось, Эйдзюн не знает, да и не хочет знать, если честно. Иногда ему кажется, что если у него спросят, он выложит все, как примерный христианин на исповеди. Эйдзюн не уверен, что знает, что это такое, но он услышал однажды от знакомых, что в христианстве на исповеди нужно говорить только правду. Он чувствует себя бестолковым, отправляется бегать по утрам и вечерам, несмотря на снег или дождь, и зависает подолгу в тренажерном зале. Ему кажется, что если загрузить себя физическими упражнениями, будет немного полегче. Сны почти не беспокоят Эйдзюна. После интенсивных физических нагрузок их попросту нет. Вообще никаких, и это Эйдзюна ничуть не напрягает. Лучше так, чем эти смущающие вещи будут повторяться снова и снова. Это чувство гложет, мучает, не дает спокойно спать, и Эйдзюн решает, что ему нужно поделиться с кем-нибудь. Кто-нибудь быстро обрастает вполне узнаваемыми чертами, и Эйдзюн быстро решается на это, не особо задумываясь, ведь иначе, рискует растерять всю свою уверенность. — Харуччи, мне надо с тобой поговорить, — выпаливает Эйдзюн, подловив Харуичи после утренней тренировки. Он еще не уверен в том, как все сказать, но времени осмыслить особо нет. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Харуичи. — Да. Я гей. Недоумение, отпечатавшееся на лице Харуичи, быстро переходит в испуг и сожаление, и Эйдзюн понимает, что, может, зря он это. — Прости, Эйдзюн-кун, но я... — Харуичи закусывает губу, словно подбирая слова. Впервые Эйдзюну настолько страшно. — Прости, но я нет. — А? — только и выдает Эйдзюн, открыв рот и удивленно округлив глаза. Он не может понять, зачем Харуичи говорит ему это. Да еще и извиняется, словно в чем-то виноват перед ним, или о чем-то сожалеет, или... Эйдзюн считает, что легче спросить. — Почему ты извиняешься? Харуичи краснеет. Опускает голову, словно пытается вжать ее в плечи, спрятаться подальше, но все же озвучивает: — То есть, это не было признание? — Нет, — мотает головой Эйдзюн, чувствуя, что тоже краснеет. — То есть, да. Это было признание в том, что мне нравятся парни. Видя облегчение на лице Харуичи, Эйдзюн смеется, немного нервно, ведь он все еще не знает, не будет ли этот разговор последним, что он сделал за недолгую историю их дружбы. Но, кажется, Харуичи не собирается посылать его куда подальше, бежать рассказывать всем и каждому или избивать битой. Эйдзюну даже стыдно перед самим собой за то, что он такого навыдумывал, но на это были причины. Он знает, как относятся к геям в обществе. — Не думаю, что это что-то меняет, — решительно говорит Харуичи. — Но я рад, что ты доверяешь мне, Эйдзюн-кун. Эйдзюн думает, что счастлив, что Харуичи так спокойно отреагировал. Но, наверное, он все еще не готов рассказать, что влюбился в семпая. Да и Харуичи, кажется, не готов услышать от Эйдзюна подобное. *** Отношения с Харуичи действительно не изменились. Физические упражнения теперь чередуются с долгими вечерами в комнате Харуичи, где Эйдзюн пытается сделать хоть что-то со своей успеваемостью. Врачи говорят, что Фуруя, даже делая скидку на его нынешнее состояние и отсутствие сильных нагрузок, не сможет отыграть во всех матчах на Кошиэне, поэтому Эйдзюн просто не может допустить собственного отстранения от клубной деятельности из-за неуспеваемости в школе. Маэзоно считает это похвальным, Миюки издевается, Курамочи, похоже, совсем нет никакого дела. По правде говоря, Эйдзюну и самому нет никакого дело до того, что они себе думают по этому поводу. Он просто решил подтянуть оценки, пока не начался чемпионат, и он это сделает. Терпеливости Харуичи не занимать, но иногда Эйдзюну кажется, что он испытывает все границы дружеского терпения. Иногда за учебниками к ним присоединяется Фуруя, но очень редко. Их отношения после вердикта врачей стали еще прохладнее, и, кажется, Фуруе совсем не нравится, что Эйдзюн всерьез претендует на номер аса Сейдо. Поэтому чаще всего они с Харуичи занимаются вдвоем, и это делает атмосферу не такой напряженной. Эйдзюн уверен, что с Харуичи может быть собой, Харуичи ведь почти все о нем знает. Иногда они делают небольшие перерывы и работают в качестве быстрой психологической помощи друг для друга. — Эйдзюн-кун, а как ты решился рассказать мне? — Не знаю, — Эйдзюн лежит на полу, положив руки под голову, и беззаботно болтает ногами. — Просто подумал, что Харуччи не такой, как другие. — Эйдзюн-кун? — заметив, как Харуичи раскраснелся, Эйдзюн подорвался и замахал руками. Не хватало еще, чтобы Харуичи что-то не то подумал. Их дружба слишком ценная, чтобы испортить ее какими-то глупыми недоразумениями. Их дружба по-настоящему ценная, Эйдзюн чувствует, что впервые у него появился человек, который настолько важен. — Я не это имел в виду. Просто я никогда раньше никому не рассказывал. Признаться в этом оказывается не так уж и сложно, хотя всегда казалось, что будет просто ужасно. Понимание того, что нужно не просто рассказать о себе, но признаться в том, что друзья посчитали бы его отвратительным, если бы узнали, всегда тяготило Эйдзюна. Сейчас это тоже кажется страшным — просто признаться самому себе. Сказать это вслух — значит признать это перед кем-то другим, принять это. Это действительно страшно, но Эйдзюн понимает, что если и боится кого-то, то только не Харуичи. Харуичи он доверяет. — Я знал, что они скажут. Однажды проходил мимо, а девчонки разговаривали о манге об отношениях между парнями. Вакана тогда сказала, что это отвратительно. Я не должен был этого слышать, но, знаешь, мне честно не хотелось узнавать, что именно она считает отвратительным — увлечение этой мангой или отношения между парнями. Я так и не спросил — было слишком страшно. Харуичи ничего не говорит. Просто опускается рядом с успевшим усесться посреди комнаты Эйдзюном и прислоняется к нему. Высказывает молчаливую поддержку. Лучшую, чем все заверения в том, что, конечно же, друзья на то и друзья, чтобы принимать его таким, какой он есть. Харуичи вот принял, но, наверное, потому, что для него это совсем не важно. А люди, для которых сексуальная ориентация важна, в праве не принимать. Люди вообще в праве не принимать как друга того, кто им не нравится, даже если до того, как узнали о предпочтениях, им было комфортно вместе. — Харуччи, — тихо зовет Эйдзюн. Он почти уверен, что готов рассказать все до конца. Интересно, не измениться ли тогда мнение Харуичи. — Да? — его взгляд пронзительный и спокойный, и Эйдзюн думает, что совершенно не привык к вот такому, но Харуичи удобнее заниматься, заколов челку. — Ничего, давай еще немного позанимаемся и отправимся на пробежку. Судя по выражению лица, Харуичи не очень верит в «ничего», но не собирается вытягивать из Эйдзюна информацию. А Эйдзюн не собирается пока ничего рассказывать. Он и так вывалил сегодня на Харуичи кучу своих страхов, не хватало еще грузить проблемами с безнадежной любовью. *** Безнадежная любовь Эйдзюна живет с ним в одной комнате, имеет не самый приятный характер и, наверное, самый глупый смех на свете. Оглядываясь на это все, Эйдзюн часто думает, как его вообще угораздило влюбиться в вот такого. Ответа на этот вопрос он даже не пытается найти, продолжая нагружать себя дополнительной учебой и тренировками. Они с Харуичи ходят бегать, учатся, и снова ходят бегать. Зима в этом году на удивление снежная, но нет лучше тренировки, чем бег по снегу. — Эй, Савамура, — Эйдзюн только вернулся из утренней пробежки и собрался в душ, но голос Курамочи с верхней полки заставляет его остановиться у двери. — Ты лид-оффом решил стать, что столько бегаешь? Эйдзюн сдерживается, чтобы не ответить честно: «Нет, это я просто влюбился в тебя, семпай, поэтому ищу чем бы себя занять, чтобы не думать об этом». Вместо этого он улыбается. — А что, неплохая идея. Я буду отличным асом и первым бэттером. Эйдзюн смеется, чтобы не слышать реакции Курамочи. И быстро выходит, рассуждая вслух о собственном скором становлении асом. У него нет никакого желания продолжать разговор. *** Весенний Кошиэн они проигрывают. Вылетают из полуфинала, проиграв какой-то школе из Сайтамы, ее названия Эйдзюн не помнит. Зато помнит, что их кэтчер относился к питчеру совсем по-другому, чем Миюки к ним — понимал, что ли. Абсолютное взаимопонимание между кэтчером и питчером, Эйдзюн не думал, что когда-либо такого достигнет. После поражения Фуруя ходит как в воду опущенный. Эйдзюну кажется, что Фуруя попросту винит в этом себя, и он это понимает. Все же, с одной стороны — ас несет ответственность, с другой — проиграли они как команда. Однажды он слышит, что Фуруе не дадут номер аса на предстоящий сезон. Его это и радует, и напрягает одновременно: он хочет соперничества, а перспектива выиграть у психологически подавленного соперника его не прельщает. Первые три дня после игры Харуичи тоже слишком опечален этим. После появляется Рёске. Эйдзюн в это время сидит с Харуичи в его комнате, и они оба делают вид, что пытаются учиться. — Жалеешь себя, Харуичи? — спрашивает с порога Рёске. Эйдзюн чуть не вскакивает на ноги, услышав это, но потом понимает, что Рёске прав. — Брат? — по лицу Харуичи непонятно, удивлен он больше появлением Рёске здесь или обидными словами. Хотя, последнее вряд ли должно было бы удивлять. — И это все, что тебе остается? — продолжает Рёске. Мотивирует — понимает Эйдзюн, и все же вскакивает на ноги. Может, ему стоило бы дать этим двоим поговорить без свидетелей. Наверное, надо было уйти сразу, но... — Эйдзюн-кун, пойдем, — решительный Харуичи хуже танка или бульдозера. Эйдзюн не знает силы, которая могла бы ему противостоять. — Можешь побросать мне, пожалуйста? Хочу попробовать отбить твои подачи. Не успевает Эйдзюн ответить — конечно же, он и не собирался отказывать Харуичи — как улыбающийся Рёске удовлетворенно кивает. Такие способы приводить людей в чувство всегда удивляли Эйдзюна, но видя в кои-то веке действительно проявляющего свои эмоции Рёске, не прячущегося за вежливой улыбкой, он решает, что можно и понаглеть. — Не пойдешь с нами, старший брат? Ты мог бы половить мои подачи. Рёске смеется — не улыбается, а тихо, но по-настоящему смеется — и соглашается. Он говорит «с удовольствием», и Эйдзюн понимает, что это сказано искренне. Они тренируются на поле до самого вечера: Эйдзюн бросает и бросает — сначала сам, потом они с Рёске придумывают условные сигналы и играют почти как настоящее бэттери. Харуичи ни на секунду не обижается на порой обидные комментарии брата, наоборот, улыбается, словно его похвалили. Эйдзюн понимает — это потому, что Рёске в такой манере подсказывает, что Харуичи нужно подтянуть. К концу их спонтанной тренировки Харуичи выбивает хоум-ран из чендж-апа Эйдзюна, и хоть Рёске и говорит, что это только потому, что Эйдзюн подавал достаточно долго без передышки, все трое понимают, что такое бывает и в настоящей игре. С поля их выгоняет тренер, напоминая, что Рёске не следует находиться на территории школы после комендантского часа. Он говорит строго, но сразу понятно, что на самом деле он явно доволен тем, что кто-то привел их двоих в порядок. Эйдзюн почти счастлив, насколько может быть человек, проигравший национальный чемпионат в двух шагах от чемпионства. А еще — у него появился план по приведению Фуруи в себя. *** После появления в команде первогодок любовная болезнь Эйдзюна обостряется. У них в комнате появляется третий человек, и это рушит весь тот порядок, который был у Эйдзюна на двоих с Курамочи. Не то чтобы Эйдзюну не нравился Асада — тихий, исполнительный и называющий его семпаем, но они с Курамочи больше не вдвоем, и это немного напрягает. Ладно, не немного. Но это не значит, что Эйдзюн должен срывать свое недовольство на кохае. Когда Харуичи интересуется, не случилось ли у него ничего, Эйдзюн не знает, что сказать. Но потом говорит честно и открыто: — Я влюблен в Курамочи-семпая. Харуичи молчит и смотрит на него так, словно прикидывает, не решил ли Эйдзюн пошутить. Или просто скрывает свой шок. А потом склоняет голову, и внезапно отходит от своего образа предельно вежливого парня и выдает абсолютно удивленно: — Ого. То, что это «ого», Эйдзюн и так знает. Но ничего не говорит, ведь понимает, что реакция Харуичи очевидна. Он и сам, наверное, так среагировал бы. Только, может быть, еще более громко. — И что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Харуичи. Что на это ответить, Эйдзюн пока не знает. Он никогда не думал об этом, всегда ограничивался только одним: что он может сделать. Он и сейчас хочет сказать это: «Что я могу сделать?» Вряд ли хоть что-нибудь. Это нужно только пережить. Но Харуичи смотрит так внимательно и выжидающе, что у Эйдзюна не поворачивается язык. — Ничего, — все же отвечает Эйдзюн. Вроде и честно, но не говорит того, в чем был так уверен всю сознательную жизнь. Харуичи кивает. А потом неожиданно уточняет: — Не пожалеешь? На какой-то миг Эйдзюну кажется, что Харуичи просто решил доконать его вопросами, загоняющими в тупик, но потом он понимает, что действительно рад, что у него появился кто-то, кто сможет вовремя задать вопрос. Пусть даже он не может пока на него ответить. Хотя нет, на этот Эйдзюн, кажется, смог бы. — Пожалею, — признается Эйдзюн. В первую очередь — самому себе. Харуичи удовлетворенно улыбается. — Но если Курамочи-семпай меня возненавидит или станет презирать, я пожалею еще больше. Харуичи не говорит ничего, но его молчаливая поддержка кажется Эйдзюну лучше, чем все возможные слова. *** — Снова на пробежку, семпай? — спрашивает Асада, подняв голову от своих учебников. Эйдзюн оборачивается к нему, удивлен тем, что с ним заговорили. — Бег делает нас сильнее, — отвечает первое, что в голову пришло, Эйдзюн, сверкая улыбкой. Асада молчит. Асада зашуганный, он предпочитает не вступать в контакт с соседями по комнате. Иногда Эйдзюну кажется, что пресловутая традиция пятой комнаты слишком жестока, особенно если речь идет о таких неуверенных в себе парнях, как Асада. Теперь Эйдзюн понимает, что стоило подумать об этом раньше, но вряд ли Асаду бы это спасло от настойчивости Курамочи. С Курамочи он сталкивается в дверях. Даже не отвечает на очередную подколку по поводу того, что скоро его можно будет в команду по атлетике переводить. Это уже даже не интересно, к тому же отвечать Курамочи — значит завести с ним разговор, а уж этого Эйдзюну не хочется. Он слишком много думает о последнем разговоре с Харуичи в последнее время. Об этом невозможно не думать, когда Курамочи постоянно рядом, когда с ним приходится сталкиваться утром, на тренировках, после уроков, перед сном. Слишком много Курамочи. Лишние пробежки от этого отлично спасают. — Эй, Савамура, подожди-ка меня, — окликает его Курамочи, и Эйдзюну даже жаль, что улизнуть не получилось. Впрочем, даже если он ушел бы, встреча на поле все равно была бы неизбежной. Поэтому Эйдзюн ждет, набирается терпения и помалкивает всю пробежку. Последнее удается совсем непросто. *** Как бы Эйдзюн ни пытался абстрагироваться от своих странных чувств к Курамочи, ничего не получается. Поэтому сейчас он выбирает тактику избегания. Не слишком прямого, чтобы только Курамочи не понял, что случилось, но вкупе с необычной задумчивостью и постоянными дополнительными тренировками создается впечатление, что у него просто очередные заскоки. По крайней мере, большая часть команды думает, что у него не получается новый бросок или что-то в этом роде. Это действительно здорово упрощает жизнь. В какой-то момент приходит мысль, что, быть может, стоит действительно попробовать что-то новое. Он долго думает и никак не может решиться. В конце концов мысли классически свернули в сторону Курамочи, и Эйдзюн практически готов был сказать себе «оно и не странно» и махнуть на все рукой. Но в голове всплывает один разговор, и Эйдзюн понимает, что вот оно — то, что может помочь ему отвлечься. Он научится нормально отбивать, а тогда уже и вправду можно стать первым бэттером. То, что сказать — легче, чем сделать, Эйдзюн понимает уже после первой неудавшейся тренировки с самим собой. Найти место подальше от чужих глаз на территории их общежития практически невозможно, а уж тренировать замах — тем более. Просто махать ведь недостаточно, иначе на поле он уже творил бы чудеса с битой. Решение проблемы находится чуть ли не быстрее, чем Эйдзюн эту проблему осознает. Он, конечно, не хотел беспокоить Харуичи, но другого выхода не остается. Либо Харуичи действительно считает, что подобная просьба Эйдзюна его не побеспокоит, либо он просто очень вежливый, но он только мягко улыбается и говорит, что совсем не против помочь. И да, он очень благодарен судьбе за то, что однажды у него в жизни появился вот такой вот Харуичи. С территории общежития они выходят засветло, хотя Эйдзюн предпочел бы, чтобы никто их тренировки не видел. Теперь-то он понимает, насколько жалко выглядят его попытки отбить. Но, если он хочет обойти — а он хочет, в этом можно не сомневаться — Фурую, начавшего вновь усиленно тренироваться, ему придется забыть о том, чтобы думать о своей гордости. К счастью, Харуичи его прекрасно понимает, поэтому они оказываются за старым сараем, куда приходят в общем-то в любви признаваться или улучить пару минут наедине со своей второй половинкой. Эйдзюна это ни капли не смущает, как и не волнует то, что они здесь могли бы кому-то помешать. О последнем он просто не думает. — В стойку, Эйдзюн-кун, — мягко просит Харуичи. Мягко, но так требовательно, что Эйдзюну хочется сигануть в ближайшие кусты от такого тона и пристального взгляда. Он не видит глаз, но взгляд ощущается кожей. Харуичи оказывается строгим учителем. Он цепко осматривает замершего Эйдзюна, обходит его по кругу, озвучивает несколько незначительных замечаний себе под нос. Такой Харуичи удивляет, и Эйдзюн оторопело моргает. — Прости, Эйдзюн-кун, — бормочет Харуичи и краснеет, и теперь Эйдзюну кажется, что это он сиганет в кусты. Поэтому он активно мотает головой, чтобы показать, что все в порядке. С минуту Харуичи требуется, чтобы осознать и успокоиться, затем он неловко кивает и несмело предлагает: — Попробуй замахнуться. Эйдзюн пробует. А потом еще раз, и еще раз, но ему кажется, что что-то определенно не так. — Попробуй поменять стойку, — терпеливо просит Харуичи. — Просто встань, как тебе удобнее всего. Он послушно делает то, что просит Харуичи. В итоге почти весь вечер они корректируют стойку и замах, но оба остаются довольными. Они расходятся до завтра, и на прощание Харуичи говорит, что им стоит завтра поработать над таймингом. Это значит, что Эйдзюну придется отбивать подачи если не живого питчера — если честно, ему не хотелось бы посвящать в эту пока еще тайну никого другого, — то подающей машины. Предвкушение заставляет Эйдзюна лечь пораньше, как когда он был совсем еще ребенком и ложился с верой в то, что так быстрее наступит завтра. Уже засыпая он понимает, что за все время тренировки ни разу не вспомнил о Курамочи. *** Теплые ладони осторожно и неуверенно ложатся на щеки. Кончики пальцев пробегаются по скулам, горячее дыхание опаляет ухо. Это похоже на что-то среднее между лаской и попыткой узнать наощупь. Едва ощутимые прикосновения ложатся на нос и подбородок, оседают легкой пылью вокруг глаз. Большой палец левой руки прикасается к губам, и Эйдзюн делает то, чего не должен был, но что так отчаянно хочется сделать именно сейчас. Его губы приоткрываются, словно не по его воле, а по чьей-то еще, да хотя бы того, кто так настойчиво к ним прикасается. Совершенно не задумываясь о последствиях, он легко прикусывает скользящий по губам палец, втягивает в рот и содрогается от хорошо различимого стона. Эйдзюн просыпается с желанием грязно выругаться. Да, он перестал думать о Курамочи днями напролет, перестал подвисать с необходимостью обязательной перезагрузки при каждом вторжении Курамочи в его личное пространство, перестал убегать от каждого разговора с Курамочи длиною более двух минут. И теперь — эти чертовы сны, которые хочется досмотреть, но не хочется видеть вообще. Не то чтобы Эйдзюна волнует морально-этическая сторона вопроса — с этим-то все гораздо проще. Моментами то, что он влюбился в своего семпая — да еще и соседа по комнате, между прочим — кажется откровенно глупым и отвратительным, но проблему он видит именно в том, что все это слишком далеко заходит. Просто еще немного, и он дойдет до того момента, где уже не можно будет остановиться, когда уже не можно будет ничего с этим сделать, когда он однозначно будет жалеть. Это выглядит совершенно неутешительно, то, куда он стремительно идет. Вздохнув, Эйдзюн поднимается с кровати и натягивает спортивные штаны. На втором этаже шумно вздыхает Курамочи, и Эйдзюн старается вести себя очень, очень тихо. Несколько секунд подумав, он подхватывает биту и сует ноги в кроссовки, решив, что шнурки завяжет уже за порогом. — Семпай? — взъерошенный Асада смотрит на него и рассеянно моргает. Он пытается нащупать рукой свои очки, и сонно трет глаза. — Я только на минутку. Спи, — отмахивается Эйдзюн. Сейчас он совершенно не настроен тренироваться с Асадой. И только выйдя за дверь он понимает, что лучше бы позвал кохая с собой, иначе он остается наедине с остатками сна и надоедливыми мыслями о Курамочи. В общем, решение было не самым здравым, но Эйдзюну не остается ничего, кроме как жалеть о нем или забыть и пойти выгонять из своей головы глупые мысли. Он быстро соглашается с собой, что жалеть — не лучший вариант, да и будить Асаду слишком бесчеловечно. На поле, оказывается, уже кто-то есть. Кто-то, бессовестно нарушающий распорядок и тренирующийся в два ночи. Эйдзюн хорошо слышит звук рассекаемого битой воздуха — у нарушителя отличный замах. Ему совершенно не хочется присоединяться, тем более, он хочет сохранить свое обучение отбиванию в тайне, но в глубине души надеется, что человек на поле — Харуичи. Его надеждам сбыться не суждено, и только разглядев невольного напарника, Эйдзюн громко возвещает: — Миюки Казуя! — Тише, идиот, — шипит на него Миюки, и Эйдзюн понимает, что ночь, и если их тут застукают за тренировками, легко ни один не отделается. Желание оскорбить Миюки в ответ Эйдзюн подавляет. Что толку будет от того, что они начнут препираться, кроме того, что их скорее застукают? Он даже не бурчит себе под нос, но желания тренироваться рядом с Миюки нет совсем. И он бы с удовольствием пошел побегать, но оставлять где-либо биту не хочется. — Ты-то что здесь делаешь? — внезапно даже для себя задает интересующий его вопрос Эйдзюн. У него в голове не укладывается, что Миюки, их чертовому невероятно раздражающему незаменимому клинапу и капитану нужны дополнительные тренировки. Разве что тоже лезет в голову всякое. — А ты как думаешь? — ехидно отвечает вопросом на вопрос Миюки, и замахивается, словно собирается отбить быструю внутреннюю. Даже при плохом ночном освещении Эйдзюн отчетливо видит, как его лицо искривляется от боли. Догадка заставляет Эйдзюна вздрогнуть — Миюки еще не поправился окончательно после той прошлогодней травмы. Все оказывается до невозможного просто: идиот Миюки Казуя гоняет себя потому, что боится потерять место в команде. В Сейдо не задумаются над тем, что несчастный третьегодка больше не сможет играть за эту команду. Они все хорошо помнят, как это было с Крисом. Эйдзюн сдерживает себя от того, чтобы сказать, какой же Миюки Казуя идиот. На девяносто пять процентов он уверен в том, что просто услышит в ответ то же. Настроение на тренировку пропадает, как и остатки сна. Миюки — второй человек после Харуичи, которому удалось выбить из Эйдзюна мысли о Курамочи. Хотя, Эйдзюн уверен, что тут дело скорее в проблемах Миюки, которые вполне могут перерасти в проблемы команды. И когда, мысленно проклиная Миюки Казую, его идиотизм и его проблемы, Эйдзюн уже готов кричать о безответственности дополнительных тренировок в таком состоянии, Миюки ухмыляется и говорит: — Пойдем-ка, поймаю парочку твоих подач. Для человека, мечтающего стать асом, ты начал слишком много времени уделять бегу и бите. Так и бросать можешь разучиться. Пропустив мимо ушей обидные намеки, Эйдзюн соглашается почти что в момент. Сейчас можно уломать Миюки потренировать новый крученный, тем более, тому от сидения в доме ничего не будет, не то что от маханий битой. *** На золотую неделю в клубе им дают несколько выходных, и это повод съездить домой. Эйдзюн не едет. Харуичи приглашает его к себе, и это кажется намного веселее и интереснее, чем поездка домой. Он уверен, что эти несколько дней станут отличной возможностью подтянуть его отбивание до более-менее приличного уровня, хотя Харуичи говорит, что получается уже значительно лучше. Конечно Эйдзюн склонен доверять Харуичи в таких вопросах, но иногда кажется, что это — всего лишь дружеские утешения. Он надеется, что Харуичи не стал бы таким заниматься. На золотую неделю приезжает и Рёске. Он одобрительно хмыкает, когда видит Эйдзюна с битой, и говорит, что после обеда спустится потренироваться с ними. Харуичи счастлив, он едва ли не светится, что Эйдзюна не удивляет, и те несколько часов до обеда, которые они проводят за учебниками, не портят их прекрасного настроения. Когда после обеда Рёске спрашивает, почему вдруг бита, Эйдзюн не знает, что ответить. Поэтому говорит первое, что пришло в голову — что собирается стать первым бэттером. За это он получает еще одну одобрительную улыбку Рёске. Эйдзюну действительно важна их поддержка, а еще — советы. Рёске к нему удивительно благосклонен, поэтому он, привычно улыбчивый, берет в руки биту и предлагает Эйдзюну подать несколько раз ему и Харуичи. Эйдзюн предчувствует важный урок и относится к этому со всей серьезностью. После полутора десятка подач: две для Харуичи, остальные — для Рёске, последний наставительно заявляет: — Вот этим и отличаются клинап и первые бэттеры. Эйдзюн непонимающе моргает. Он не верит в разницу в силе, если честно, он не раз ведь видел, что Рёске может отбить далеко. Но Харуичи отбил вторую же подачу, а Рёске — нет, это, наверное, можно назвать не его стилем. Но до Эйдзюна все еще не доходит, почему разница между братьями равняется к разнице между ролями бэттеров. — Объясни, старший брат, — просит Эйдзюн. Рёске улыбается еще шире, и в этой улыбке почти не чувствуется того превосходства, которое Рёске демонстрирует по отношению практически ко всем окружающим. Вон Курамочи однажды, когда Эйдзюн только попал в первый состав, с плохо скрываемой завистью заявил, что он, Эйдзюн, даже Рё-сану с самого начала понравился. — Роль первого и второго бэттеров — занять базы перед тем, как на биту выйдут те, кто сможет превратить их старания в очки, — выдает прописную истину Рёске и фыркает. Это заставляет Эйдзюна нетерпеливо податься вперед — ему интересно, будет ли Рёске спорить с материалом учебника или просто добавит свое мнение. Харуичи, наблюдая за ними, тихо хихикает, но тоже внимательно слушает, ожидает, что же собирается рассказать его брат. — Так, но не совсем. Первые бэттеры должны дать остальным понять, что за питчер на горке. А для этого нужно заставить его сделать как можно больше подач. Слушать и запоминать. Эйдзюн понимает, что никому больше такой эксклюзив, как наставления и советы Рёске, не достанется. Только Харуичи и ему. И конечно он не совсем глупый и понимает, что Рёске не говорит всего. Его стиль отбивания такой еще и потому, что Рёске немного садист, ему нравится раздражать, выводить из себя питчеров, заставлять их делать ошибки, которые он сам же и использует. Это — отличная демонстрация его превосходства. А раздраженный питчер достается на растерзание следующим бэттерам. Не то чтобы Эйдзюну действительно не нравится подобная тактика, разве только не тогда, когда ее применяют к нему другие бэттеры. А поскольку Эйдзюн и сам питчер, он знает, насколько это выводит из себя, особенно когда питчер понимает суть действий бэттера. Особенно, когда бэттер и есть питчер команды-противника. Наверное, именно поэтому Эйдзюн решает, что этот стиль подойдет ему лучше всего. Тем более, он вряд ли сможет научиться отбивать так же, как Харуичи или тот же Миюки. Когда вечером он рассказывает об этом Харуичи, тот соглашается, улыбается, мягко и доброжелательно, и чуточку насмешливо интересуется, получится ли у Эйдзюна быть таким неприятным игроком. Харуичи обожает брата, но, глядя правде в глаза, понимает, что ни один питчер не назвал бы подобного противника приятным. — Как будто хоть один бэттер до сих пор называл мои подачи приятными, — хвастливо задирает голову Эйдзюн, и косится, улавливая то, как становится шире улыбка Харуичи. — И то правда, — легко соглашается тот, и Эйдзюн заливисто смеется. *** Наблюдать, как уносят с поля скривившегося от боли Фурую, неприятно. Больная нога подводит в самом разгаре тренировочной игры, но Фуруя упрямо стоит на горке вплоть до того момента, когда бросая очередной фастбол не валится с глухим вскриком. Конечно, тренер даже не раздумывает над тем, чтобы убрать его с поля. Вообще, Эйдзюн видит, насколько тренер недоволен, и ему кажется, что это потому, что Фуруя не сообщил о своем состоянии. На самом деле, он почти уверен. — Савамура, сможешь выйти на поле? — спрашивает тренер, даже не глядя на него. Эйдзюн сдерживается, чтобы не засмеяться привычно и не заявить, что был готов с самого начала игры. Тренер не в духе, с тренером лучше сейчас не шутить, поэтому он только кивает, поднимая со скамьи перчатку. В прошлом году, когда в Тамбу попали дедболом, тренер попросил противников прервать игру. Наверное, попросил бы и сегодня, если бы они не играли против Якуши. Кажется, тренер действительно увлекся борьбой с Тодороки Райзо, раз не хочет отступить. Впрочем, Эйдзюн и сам не хочет. Конечно, решение отложить игру к другому разу не было бы проигрышем, но его могли бы считать своей победой Якуши. Тем более, у Сейдо есть питчеры и помимо Фуруи. — Если что, я за тобой, — ободряюще произносит Каваками. Он едва заметно улыбается и кивает, и Эйдзюн сам произносит в своей голове невысказанное «повеселись, как следует». Фуруя, надо отдать ему должное, оставил не совсем критическую ситуацию на поле. Два аута, Тодороки на второй и Санада на бите. Конечно, у противников сейчас есть замечательный шанс превратить свое положение в два очка, но Эйдзюн не намерен так легко сдаваться. И он хочет получить аут с одной подачи. Миюки понимает его прекрасно, ведь иначе бы не заказывал первой же подачей только что выученный слайдер. После провала на Кошиэне Миюки вообще не в пример лучше стал к нему относиться, и Эйдзюну даже не кажется это подозрительным. Интересно, их капитан верит в то, что Эйдзюн станет асом? Эйдзюну хотелось бы. Санада ожидаемо уходит в аут, попытавшись отбить подачу. И когда Эйдзюн уже подходит к дагауту, слышит обрывок разговора, скорее одностороннего, потому как Фуруя пристыженно смотрит себе под ноги. — ...такой эгоистичный ас. Тренер все еще чертовски зол на Фурую, и Эйдзюну совершенно не хочется попадаться под горячую руку. Но ему сейчас идти на биту, он второй в этом иннинге после Маэзоно, и это кажется Эйдзюну уже прямым попаданием. Он напоминает себе, что тренер не привык сгонять злость на других, когда его разозлил кто-то конкретный. Хотя это не отменит тот факт, что настроение у тренера испортилось окончательно, и вернуть его сможет разве что чудо. Когда Эйдзюн выходит на биту, никто не показывает ему сигнала банта. Значит это только одно — он может попробовать. Если ему не говорят делать бант, он может попытаться отбить, посмотреть в реальном матче, как проходит его обучение. Он смотрит на кэтчера в доме и вспоминает, что говорил ему Рёске. Если долго отбивать в фол, можно вывести из себя питчера или кэтчера. Поэтому он бьет, не примеряясь даже, и удивленно округляет глаза, когда мяч падает прямо за линией фола. На лице Маэзоно, закрепившегося на второй базе, изумление, и это придает Эйдзюну сил. Он пропускает пару болов, выбивает в фол в общей сложности около семи подач, и все же отбивает на правое поле неудачный фастбол Санады. Он не успевает дойти до дагаута, как на него набрасывается Курамочи. Сжимает в захвате, похожем больше на дружеские объятия, и ерошит волосы. Оказывается, так приятно, когда тебя встречают в дагауте после полученного очка. Харуичи ободряюще улыбается, Миюки снисходительно фыркает, но его взгляд выражает похвалу, а тренер едва заметно кивает. Но для Эйдзюна это все почти неважно, потому, что Курамочи почти ласков, когда вот так обнимает его и шепчет — чтобы никто не услышал, конечно, как он хвалит непутевого кохая, — короткое, но искреннее: «Молодец». *** Мысли о Курамочи становятся даже более чем настойчивыми. Это пугает, ведь Эйдзюн понимает: он такими темпами легко может случайно рассказать кому угодно о своей тайне. Пугает вдвойне — Эйдзюну ясно, что влип он по самые уши. Он тренируется с Асадой и думает о Курамочи, ходит на пробежки и думает о Курамочи, сидит над летними домашними заданиями и думает о Курамочи. Да и вообще, есть ли время, когда он не думает о Курамочи? Эйдзюну интересно, не болтает ли он во сне, но, судя по всему, нет, если ни один с его соседей до сих пор не знает о его чувствах. Хоть его и пугает сама мысль о том, чтобы рассказать Курамочи, временами она кажется донельзя привлекательной. Неизвестность ставит его в какое-то совершенно дурацкое состояние ожидания. Эйдзюн сам не знает, чего ждет, не того ли, что Курамочи сам придет и признается в любви. Даже в его мыслях это звучит нелепо. И все же, не может он на всю сотню процентов быть уверенным в том, что его чувства невзаимные. Откуда эти мысли взялись, он тоже сказать не может, раньше же молчал и не думал даже о признании. — Савамура-семпай? — Асада смотрит вопросительно и нетерпеливо топчется на месте. Эйдзюн понимает, что задумался и так и не бросил кохаю мяч, и что Асада ждет уже неизвестно сколько времени. Он глупо смеется, стараясь скрыть неловкость, но, наверное, все дело в том, что они живут вместе, и уж Асада-то явно заметил изменения в его поведении. О чем он тотчас сообщает: — В последнее время ты стал очень задумчивым, семпай. — Серьезно? — придумать причину своей задумчивости слишком сложно. Эйдзюну было бы проще объяснить настоящую, если бы знал, что Асада не станет от него шарахаться. — Думаешь, Фуруя действительно не получит номера аса? Он спрашивает быстрее, чем обдумывает целесообразность этого разговора. Но по лицу Асады видно, что он не особо удивлен поднятой темой. Если честно, все в команде об этом шепчутся, особенно после тренировочной игры с Якуши. К тренировкам Фурую до сих пор не допускают, хотя некоторые говорят, что это только из-за травмы, оказавшейся серьезнее, чем выглядело вначале. Сам Эйдзюн думает, что дело не только в травме. И ему интересно, сколько еще игроков слышали то, что сказал Фуруе тренер. Он слышал только окончание, но те, кто сидели на скамейке, явно знают больше. — Думаю, Фуруя-семпай сам виноват, — решается сказать Асада. — Но он — хороший питчер, тренер обязательно разрешит ему подавать, когда удостоверится, что Фуруя-семпай думает о команде. Если бы Эйдзюн мог, он постарался бы не показать, насколько удивлен столь взрослым подходом Асады к проблеме. Но, наверное, Асада все по его лицу читает, потому что краснеет в считанные секунды. — Прости, семпай, я... — Ничего, — Эйдзюн машет на все рукой, и фигурально, и физически. Им бы тренировку продолжить, а не о Фуруе разговоры вести. — Лови. Асада кидается за мячом и улыбается, слыша похвалу от Эйдзюна. Улыбается и сам Эйдзюн, в кои-то веке отвлекаясь от глупых мыслей. *** Первый номер Фуруе все же не достается. Впрочем, не достается он и Эйдзюну, который все равно рад за своего семпая, признанного новым асом Сейдо. По мнению Эйдзюна, Каваками заслужил этого, как никто другой. По мнению Каваками, ему не хватает смелости, но теперь он — ас, и кто уж тут будет его спрашивать? Распределяя номера, тренер Эйдзюна не обижает, и он получает «десятку» на спину, обогнав при этом не только Фурую, но и остальных игроков запаса. Первый среди запасных, что-то это должно было значить. Конечно, место в первом составе находится и для Фуруи, но его явно обижает одиннадцатый номер, особенно учитывая то, что десятый получил его извечный соперник. В общем, Фуруя ходит излишне мрачный и почти ни с кем не общается, и Эйдзюн считает, что в этом — в неумении показать готовность работать с командой — его ошибка. Но он не лезет, не хочет раздражать советами, которые могут показаться нелепыми и не к месту. Первые игры даются им без труда, и некоторые они заканчивают, так и не сыграв более шести иннингов. В четверку Сейдо входят без очевидных проблем, через два матча их ждет Кошиэн, и Эйдзюн не может удержать эмоции в себе. Слишком мало того, что отделяет его от того, чтобы снова стоять на поле мечты. — Савамура, — Каваками ловит его после тренировки, и Эйдзюн, хотевший было отправиться бегать, не может позволить себе наглость отказаться от разговора с семпаем. — Я хотел поблагодарить тебя. — Нори-семпай? — слышать такое ужасно неловко, но смущенный и немножко сердитый вид Каваками заставляет Эйдзюна замолчать и дослушать. — Поблагодарить за то, что заступился за меня перед Азумой-семпаем. Это было очень смело. И твоя смелость заставляет меня меняться, делает меня лучше, — судя по выражению Каваками, он старательно готовился. Эйдзюн за эти слова благодарен вдвойне, Каваками ведь честный, но скрытный, не в его характере вот так говорить все, что в голову взбредет. — Спасибо, семпай, — непривычно тихо реагирует Эйдзюн. Тихо и искренне. И улыбается так, словно ребенок, получивший долгожданную игрушку на день рождения. Каваками кивает и уходит. А на следующий день, выходя на поле, Эйдзюн решает для себя одну важную вещь. Он надеется, что в этот раз его смелость не станет его глупостью. *** Накануне финала все слишком напряжены. Особенно третьегодки, которые не желают, чтобы их лето закончилось завтра. Может быть, беда еще и в том, что они уже стояли на поле Кошиэна, они уже познали это удовольствие, и хотят доказать, что они лучше всех. Они хотят побеждать, все они, в этом нет ничего странного. Конечно, Эйдзюн понимает, к чему может привести реализация его затеи, но он не готов отступать. Он не хочет жалеть, как говорил Харуичи, он не знает, что будет завтра, хотя все они надеются — собираются — выиграть. Поэтому он собирает всю свою хваленую Каваками смелость и на выдохе тихо, но четко проговаривает: — Курамочи-семпай, ты мне нравишься. — Ты проиграл в карты? — через несколько секунд молчания реагирует Курамочи. Он отрывается от журнала, который бесцельно листал, и внимательно смотрит на Эйдзюна. — Или проспорил кому-то желание? В любом случае передай им, что шутка глупая. Эйдзюн моргает. Сердце бьется так громко, что не надо прощупывать пульс, чтобы посчитать. Под его сердцебиение сейчас запросто можно отплясывать причудливый и бессмысленный танец. Наверное, он мог бы сейчас согласиться, действительно перевести все в шутку. Но он не хочет. Обидно, когда твои чувства принимают за розыгрыш. Поэтому Эйдзюн упрямо мотает головой. — Это не шутка. Ты мне нравишься, Курамочи-семпай. Курамочи оторопело молчит, а потом резко говорит: — Лучше бы ты проспорил. Он выходит, не оглядываясь, и хлопает дверью. Эйдзюн остается осмысливать отказ, сделанный в несколько грубой форме. О своем признании он жалеет и не жалеет одновременно. А когда осознание приходит полностью, он вскакивает на ноги и несется прочь. И чуть не сбивает в коридоре ошалевшего, явно собирающегося что-то сказать Асаду. О том, что Харуичи вряд ли захочет слушать о его провале, Эйдзюн думает в последнюю очередь. Эта мысль приходит в голову, когда он уже собирается постучаться. В итоге он минут пять топчется под дверью, которой его чуть не сбивает выходящий Маэзоно. — К Коминато? — задает он дежурный вопрос. Хоть ответ и очевиден, Маэзоно всегда спрашивает. — Ага, — вяло соглашается Эйдзюн, и, видно, выглядит он откровенно хреново, раз Маэзоно спешит посторониться и впустить его. Харуичи сидит на кровати, зарывшись в какие-то бумаги. В них, подойдя ближе, Эйдзюн опознает заметки Ватанабэ, испещренные мелким почерком Рёске. — Эйдзюн-кун? — обеспокоенный взгляд Харуичи останавливается на секунду на нем, а потом обращается к двери. — Эй, Могами, пойдем-ка, побросаешь мне, — зовет Маэзоно. Моментально реагирует на высказанную одним взглядом просьбу. Первогодке не остается ничего, кроме как пойти за ним, хотя его явно интересует случившееся. Как только дверь за ними закрывается, Харуичи снова поворачивается к Эйдзюну. — Эйдзюн-кун, что случилось? — настойчиво, но мягко спрашивает он. Эйдзюн пожимает плечами. — Я признался Курамочи-семпаю, — говорит он. И поражается тому, насколько безжизненно звучит его голос. Бумаги оказываются забыты. Харуичи усаживает его на кровать, копошится в своих вещах и через пару минут сует в руки кружку горячего чая. Отстраненно Эйдзюн замечает, что даже не слышал свиста запрещенного в жилых комнатах общежития электрочайника. Чай крепкий, зеленый и пахучий, кажется, с жасмином. Они обычно пили такой у Харуичи дома после тренировок — Рёске утверждал, что крепкий чай поможет им собрать себя в одно целое. Усевшийся рядом Харуичи осторожно прислоняется к плечу Эйдзюна, держа в одной руке свою кружку. Он ничего не говорит, только ненастойчиво подталкивает, заставляя отпить чая. Больше всего Эйдзюн ценит в их с Харуичи дружбе то, что тот не задает лишних вопросов, не нагнетает, когда все и так плохо, только показывает готовность выслушать в любой момент. С другом ему определенно повезло, понимает Эйдзюн, с любовью — однозначно нет. Ночевать он идет к себе в комнату, когда за ним уже приходит взволнованный Асада. Он обещает Харуичи, что все будет в порядке, хотя по поистине арктической атмосфере в их комнате сложно сказать, что такое «в порядке». И тем не менее, выходя на поле в шестом иннинге, Эйдзюн не думает о случившемся. Он думает о команде и победе, радостно улыбается Каваками и только потом замечает, что Курамочи стоит в стороне, держится на таком расстоянии, чтобы это не показалось подозрительным, но и не собирается подходить ближе. Такое поведение Эйдзюна почти что обижает, но он запрещает себе думать о подобном. Сначала игра, потом личные драмы. Что-то на его лице все же да и проступает, потому что Курамочи раздраженно отворачивается. Миюки в ту же секунду хмурится и шипит: — Если что, это будет на твоей совести. С этих слов Эйдзюн понимает: Курамочи что-то рассказал Миюки. Он не уверен, что все. И это — еще один повод доказать, что он может держать чувства в узде и не идти на поводу у эмоций. Совсем так, как он хочет, не получается. Подачи получаются слишком сильными, но не менее точными. Да и зачем беречь силы, если играть осталось четыре иннинга. Дополнительных Эйдзюн играть не собирается, им нужна победа сейчас. Миюки улавливает его настроение, и начинает вести еще более рискованно и жестко. В итоге до девятого иннинга они не только не сдают ни одного очка, но даже не выпускают раннеров на базу, и Сейдо все же уходят с поля победителями и участниками национальных. Тяжесть осложнившихся отношений с Курамочи на Эйдзюна наваливается только в раздевалке. *** Кошиэн проходит для Эйдзюна словно в тумане. Он отчетливо помнит только игры, только минуты, которые провел на поле, все остальное сбивается в сплошное пятно. Курамочи все еще игнорирует его, и Эйдзюн принимает решение забыть. В этом прекрасно помогают тренировки с Окумурой и Юи под строгим наблюдением Миюки, разработка защитной стратегии с Харуичи и Могами (по правде говоря, разрабатывает из них троих именно Харуичи, Могами восхищается семпаем, а Эйдзюн делает, что ему скажут, но вынужден признать, что получается интересно), бег, бита и седзе-манга. Миюки, кажется, задался целью не только провести команду через национальные в лучшей форме, но и оставить после себя прочный фундамент. Тренер все же выпускает Фурую на поле, но никогда — в слишком трудные моменты. По мнению Миюки потому, что команда все еще не доверяет Фуруе, и Эйдзюн тоже это чувствует. Он и сам не доверяет Фуруе, как раньше, как у него это сейчас с Каваками. Невзирая на то, что с Курамочи они больше даже парой фраз не перекидываются, на поле он предпочитает положиться на надежных защитников, оставив межличностные отношения в стороне. Пусть Маэзоно или Канемару и спрашивают, что к черту произошло между ним и Курамочи, никто не жалуется на ухудшение их игры. Только Миюки смотрит на них — этот взгляд Эйдзюну ох как не нравится! — и постоянно хмурится, когда думает, что этого не замечают. Эйдзюн замечает. Замечает он и странное поведение Харуичи: непонятно откуда взявшуюся задумчивость, скованность и даже какую-то хмурость. Это откровенно не нравится Эйдзюну, он чувствует напряжение и решает поставить вопрос ребром. — Что-то случилось, Харуччи? — интересуется он как бы между прочим. — Нет, Эйдзюн-кун, все в порядке, — заверяет его Харуичи и улыбается. Совсем ненатурально улыбается, словно копирует вечно доброжелательное выражение брата. Но Эйдзюн решает не расспрашивать — у него нет права настолько лезть в жизнь друга. *** Когда третьегодки уходят из клуба, жизнь Эйдзюна становится спокойнее. Курамочи съезжает с их комнаты, и ничто здесь больше не напоминает о нем, кроме опустевшей верхней кровати, а неожиданно свалившаяся ответственность в виде номера аса напрочь выбивает все мрачные мысли из головы. Эйдзюн снова становится гиперактивным, слишком шумным, что заставляет жаловаться на него всех подряд от несчастного Асады до Такашимы, которую он порою откровенно достает, и постоянно улыбающимся. Он пришел в Сейдо за номером аса и получил его — не это ли повод радоваться? Забыть Курамочи оказывается не так просто, но Эйдзюн старается. Использует старый, как мир, метод — зарыться с головой в любимое дело. Он сейчас нужен команде больше, чем когда-либо, на носу осенний чемпионат, и Сейдо не намерены его проигрывать. А для этого нужно сработаться с новым составом, чем Эйдзюн усиленно и занимается. И он все еще хочет быть первым бэттером, а для этого тоже нужно постараться. Появление на тренировке третьегодок никого не удивляет — они то и дело сбегают на поле, как только появляется возможность. Удивляет Эйдзюна другое — Курамочи, который идет прямо к нему. — Эй, Савамура, надо поговорить, — небрежно произносит он, будто и не было этих недель удерживания дистанции. — Зачем? — удивляется Эйдзюн. Что новое он может услышать? Ответить Курамочи не успевает. Рядом внезапно оказывается Миюки, только что дававший советы Окумуре по поводу того, как лучше вести их основных питчеров. — Эй, капитан, у тебя тут ас отлынивает! — во всю глотку орет он и улыбается, как обычно ехидно. — Савамура, чтоб тебя! — моментально реагирует Канемару. Вот уж кто быстро свыкся с новым положением в команде. Впрочем, Эйдзюн понимает, что так легко Канемару не со многими. — Если нечем заняться, побросай первогодкам. Первогодки, заслышав такое, быстренько собираются у дома, и первый в очереди, ожидаемо, Юуки, сосредоточенный и серьезный, до смешного напоминающий брата. Эйдзюну льстит такое внимание, ему приятно, что кохаи действительно уважают его. И пусть ему и было немного интересно, что скажет Курамочи, но ведь и правда вряд ли что-то, чего он еще не слышал. — Иду, капитан, — весело откликается Эйдзюн. — Простите, Курамочи-семпай, Миюки-семпай. Он решительно разворачивается, но идет медленнее, чем мог бы. И до него долетает обрывок чужого разговора. — Я тебя ненавижу, — резко говорит Курамочи. Так, как он никогда не разговаривал с Миюки. — Тебе стоит ненавидеть себя, — в голосе Миюки ни капли насмешки, но слишком много серьезности. — Я не даю тебе разрушить все еще больше. Наверное, Эйдзюн бы задумался над услышанным когда-нибудь, после тренировки, к примеру. Но оно быстро вылетает из головы, когда на пути к горке его ловит Могами и просит потренировать потом с ним и Харуичи ту защитную комбинацию, а у дома начинаются разбирательства с кем-то, попытавшимся затесаться в середину очереди. Он соглашается с Могами, находит взглядом Харуичи и кивает ему. Канемару опять рявкает на него, и он вынужден поспешить туда, где сейчас нужен больше всего. Эйдзюн счастлив, у него есть бейсбол, и он ни о чем не жалеет.