De omnibus dubitandum

Головная боль скворчонком стучала в виске - Аня стучала пальцами по столу в попытках отвлечься и вернуть былую мощь концентрации. Но тщетны были усилия. Бросив домашнее задание на полпути, она вышла на кухню на зов утреннего чая, чья горячая и импульсивная натура могла что-то сделать с работоспособностью заболевшего простудой. - Ты сегодня рано, - не поднимая головы от лениво просматриваемой книги, сказала Женя, - и вид у тебя подозрительный какой-то. Мне нужно беспокоиться? Аня промолчала. Нашла себе еды и на перспективу поставила чайник, закипавший обычно минут семь. Приступила к завтраку, втайне надеясь, что мерзкая боль в горле отступит, волосы лягут без укладки и немецкие глаголы выучатся сами. Хлопья себя исчерпали, боль - нет. - Заболела, - с грустью сказала Аня, аккуратно отложив ложку. - Теперь буду кашлять и жаловаться. Женя промолчала. Поправила очки на тонкой переносице и перевернула страницу. В молчании истекли десять минут из двадцати отпущенных им в качестве ежедневно-принудительной полпайки неловкости. - Что ты читаешь? - спросила Аня, пряча смущение за чересчур старательным мытьем посуды. - Аблеева, - со вздохом ответили ей. - К чему философия, если она ни к чему... - Это ты так про физиогномику говори или прищепки для подмышек... Недовольно поджав губы, Женя с зарождающейся злобой отбросила учебник в сторону, таким образом освобождая руки, ноги, голову от бессмысленного гнета предмета, который не давался ей со времен зачисления. Решительно встала и сделала шаг к Ане, преодолевая еле заметное напряжение, разлитое тонкой ниткой в воздухе, дребезжащее и натянутое до предела. Ее милая, вечная подруга не могла отвести взгляд от пола или заставить скованные свинцом руки подняться и ответить на объятие. Их удел - быть замороженно-ледяными наспех скомканными снеговиками, которые медленно истончаются под весенним солнцем, капля по капле; быть скрипом старых уключин, прибитым до судного дня гвоздями к деревянной жизни. Но их судьба - быть вместе, хотя бы в эту секунду, на этой кухне, и именно поэтому они, борясь с течением воздуха, бросаются друг к другу как с крыши. И им уже не разобрать, чья рука скользит по щеке или поправляет волосы, чье сердце заходится в бешеном ритме: дразнящий шлейф доброй сказки с хорошим концом опьяняет неопытных персонажей, и очертя голову они кидаются в блаженство, вооруженные человеческим непостоянством и глупыми улыбками до затекших мимических мышц. Щелчок чайника гремит стоп-сигналом в опустевшей от звуков квартире и на полной скорости осаживает зарвавшихся юнцов. Сантиметры между их телами, бывшие когда-то в юности, пять минут назад, миллиметрами, отсоединяются, раздвигаются подзорной, если не позорной, трубой, в запотевшем от дыхания стекле которой едва виден огонек надежды или страха или черт разбери этих женщин чего в синих бездонных очах, цветущих на дальнем берегу, и вот их разделяет шаг, стоивший сотни часов ночных раздумий и дневной нерешительности. Аня отвернулась первой и, шаря слепыми пальцами, начала заваривать себе чай, искренне надеясь, что хотя бы дрожь в руках и безумный взгляд ей удастся скрыть в тайне от мира, в частности, виновника этой минутной, но если быть честной, то пятиминутной слабости. Конечно, Женя ушла сразу. Умные взрослые ведут себя как взрослые умные дети, комбинируя в стальной бойнице мировоззрения детскую способность удивляться чуду и взрослое спокойствие, если чудо опалило тебе внутренности. Но то, что произошло утром, пробило брешь в ее армированном облачении, потому что никто из них до сего момента не переходил священную китайскую стену между сном вплотную, когда кожа к коже, рука к руке и дьявольская эйфория колет в вену дофамин против чувства стыда, и легкомысленной, веселенькой повседневностью, которая ни к чему не принуждает, но ничего не забывает, и в простом на вид ящичке есть двойное дно, откуда скалит клыки твое темное прошлое. Женя не знала способов, чтобы остановить бешеный полет, в который пускались ее мысли даже от легкого прикосновения пальцев Ани к плечу. В последние месяцы квартира будто уменьшилась в размерах, стянутая их желанием разрешить проблему, глухим клубком закатившуюся в углу единственной комнаты за горизонт паркета, словно солнце бывшей простоты в их общении. Ныне избежать мучительной, но с нетерпением ожидаемой, пытки стало практически невозможно. С самого утра под праздничные фанфары будильника марафон внутренних терзаний объявлялся открытым. Первая остановка - завтрак. Обычный сгусток чая и что придется, завалявшееся в дальнем углу шкафчика или холодильника. Их стипендия звучала, как траурная кварта в начале небезызвестного марша, поэтому особых пиров на букву л они не закатывали. Но, верные призракам домашней жизни, оставшейся в родных городах, сохранили последний вид роскоши, помимо чистоты, который могли себе позволить. По средам в области восьми утра с кухни веяло ароматным кофе и доносились ругательства Жени: у нее с самого начала не заладилось с туркой. Тем не менее, стабильный раз в неделю студентки распивали на двоих одну большую чашку кофе. Нечаянные встречи рук при передаче кружки ощущались обеими в последнее время очень остро: для друзей такая мелочь не имеет значения, но если друзья внезапно чувствуют, что она начинает его приобретать, они должны предпринять меры в виде серьезного разговора, вторжения инопланетян, хоть чего-нибудь, потому что Женя больше не может заливаться краской и терять почву под ногами в бездне растерянности, а Аня не будет больше оставлять это без внимания и давить тяжелыми сапожищами логики необыкновенное чувство тепла, которое ее тезка-судьба уже разлила на отливающие холодом трамвайные пути будущего. Единственное, что доступно ее взгляду, - это растерзанный в клочья туман, деревья, подернутые осенней эстетикой Эдгара По, и уходящие вдаль рельсы, что пропадают из виду и сужаются в точке невозврата, а они обе вынуждены сидеть в пустом дребезжащем по швам трамвае, дрожать от страха и холода, наблюдая лишь инвариантное обещание в будущем разбиться вдребезги в дребезге и лязге железных деталей. Благодарная провидению, Женя шмыгает носом и заходит в университет. Прохлада этих нейтральных вод успокаивает воспаленное утром воображение: к двадцатой ступеньке парадной лестницы ум становится ясным, забываются страсти и от блюза в ушах остается только тонкая меланхолия, эхо от звука порвавшейся вишневосадовой струны. Они учатся на разных факультетах и встретятся вечером. И учиться так легко, когда рядом нет темных всполохов или прерывистого дыхания - тогда Женя думает, что вечер вечно наступает слишком скоро. Но по дороге к любимому обеденному подоконнику Женя видит удивительно знакомую прическу и понимает, что на самом деле время до вечера тянется слишком долго. Оказывается, они не повёрнутые на контроле закоренелые скептики, а обычные сентиментальные девушки, которые просто подстраховались, постелив себе трехэтажный мат, чтобы не разбиться насмерть после падения с вершин их моральных устоев. Конечно, они простые, как крестики-нолики, и столь же разные в своих жизнях. Внешняя сторона их существования оставляет желать лучшего, дольшего и более оригинального. Когда Аня приходит с пар домой, она видит Женю, склонившуюся над конспектами. По правую руку от рыжего ангела пустыни дышит паром кружка с чаем, эта чаша Грааля студентов, по левую - валяется небрежно отброшенный скетчбук с разворошенными страницами. Другая половина их рабочего стола усыпана редкими цветными ручками, выделителями и черновиками. Когда Женя приходит с пар домой, она видит Аню, готовящую очередной ужин из серии суп-с-капустой-и-водой. Наушники в ушах, блаженная улыбка на тонких манящих губах, девичий изгиб слишком изящной шеи, подчеркнуто выделенный короткой стрижкой а-ля профессор Снейп. Она тонет в семейности этой сцены, застывая в прихожей напротив кухни, и молится всем высшим существам вселенной, включая Будду и Стэна Ли, чтобы ей оставили это солнце навсегда. Только ее небесное тело, ее милые привычки, еле слышное мурлыкание под музыку, ее стиль, молодость, старость, боль, счастье - без этого не дышится свободно, не думается, не работается, не хочется. Женя знает, что такое юношеский максимализм, что такое синдром Стендаля или, на худой конец, мамино "это просто период", но вечерами академизм вкупе со здравомыслием улетучиваются ядовитым паром в форточку, оставляя в комнате горькое послевкусие разбитого в сердцах стакана. Она дома, и у неё больше нет сил из него сбегать. Не включая свет в прихожей, Женя сняла отяжелевшее пальто и повесила его на крючок. Простая последовательность действий немного успокоила кошек, скребущихся под черепной коробкой, но зияющая чернота со знаком вопроса не скрылась в панике с места преступления, а наоборот - прочно угнездилась в мозгу полноправной хозяйкой. "Сегодня просто плохой день", - решила она. В основном, их быт, будни - это идиллия, что тянется двойной сплошной полосой из пункта А в пункт Б, и никто не нарушает правил обгона. Они учатся вместе, смеются вместе, вдвоем смотрят сериалы, вдвоем верят, что Айзек вернется к съемкам Волчонка, Игра Престолов продлится как минимум еще три сезона, а Пелевин - один из лучших современных писателей. Аня собирает забавные наклейки от апельсинов, по-тихому умыкая их в огромных магазинах, вроде Ленты или Карусели. Жене кажется странной подобная одержимость кусочками липкой бумаги, покрытыми плохой краской, но она любит счастливое выражение лица Ани, вернувшейся с десятирублёвым пакетом гречки и новым ярким логотипом фруктовой компании, которому суждено влиться в стройную линейку коллекции на ящике комода. Впереди было еще два часа, 120 минут из которых Женя планировала потратить на подготовку к зачету. Усевшись в мягкое кресло, она обложилась старыми, наверняка уже вышедшими из достоверности изданиями: им приходится как-то компенсировать отсутствие компьютера или планшета. Интернет у них не был проведен, оставался только общественный вай-фай: с его помощью закачивалось все, что закачивалось, а остальное, легкодоступное, бралось в библиотеке. Так и сейчас Женя полезла за телефоном, где в заметках днем сохранила двадцать сложных и томительно скучных билетов. За разбором перцептивных особенностей человека ее и застала Аня, материализовавшаяся в дверном проеме. - Пойдем, чудо, - сказала она, улыбнувшись при виде растрепанной рыжей шевелюры подруги. - Я сварила какое-то адское пойло, вкусовых качеств там в принципе нет, зато есть углеводы, жиры, белки и твоя любимая цветная капуста. Женя со вздохом потянулась и, сбросив с колен приевшуюся литературу, встала. К счастью, забота Ани не ложилась тяжким грузом гиперопеки на ее хрупкие плечи, напротив - была как легкий ветерок в жару: его ждешь с нетерпением и принимаешь с благодарностью. После еды Женя как всегда быстро вымыла тарелку и сразу юркнула обратно учить, в любимое вечернее кресло. Аня заняла стратегическую позицию на кровати: во-первых, среди подушек ей всегда было легче что-либо повторять, во-вторых, грех было проворонить прекрасный вид. Прикрываясь книжкой, она наблюдала за соседкой. Растрепанные рыжие кудри, днем зажатые в тиски резинок и дресс-кода, рассыпались по плечам, приглашая взгляд проследовать за ними с увлекательное путешествие по берегам амазонки с бронзовым загаром, на которую так похожа их обладательница. Тонкие черты лица сломаны недоумением, морщинкой пролегающим меж бровей; ее лицу так не идет страдание пополам с тоской, вот бы стереть их из арсенала человеческих эмоций. Поношенная футболка и старые спортивные штаны так удобны глазу для восприятия, их приятно видеть, и эта одежда чертовски повышает градус в комнате. Смешные футболки с пакманом созданы для того, чтобы их срывали в порыве страсти, зарывались в них, творили с ними непотребные вещи, а эти треники, пахнущие кондиционером из родного дома, столь невзрачны, что выполняют роль чехлов в английских гостиных старого стиля, их бы, насиженных мухами шальных чужих взглядов, медленно снять, чтобы не дай боже не повредить живописного пейзажа, выполненного пастелью. Завороженная картиной, Аня сидит, и ее мозг выхватывает лишь отдельные детали, как при киносъемке. Запястье, тонкое, словно китайский фарфор. Ямочка на мягкой щеке. Ключицы, видные в широком вырезе футболки, благослови его боже. Зелень глаз. Чернильное пятно на левой руке, прямо рядом с косточкой, одни очертания которой заставляют сердце оператора биться быстрее и быстрее. Темп уже близок к лихорадочному, ещё бы оператору не нервничать до тремора в бровях, ведь скоро сроки сдачи фильма, самого важного в его жизни, длина - бесконечность, бюджет - слова любви, безвольно повисшие на ветвях морозных оконных узоров, и тот, кто там и сценарист, и режиссер, давно ухмыляется с неба, глядя, как глупый работник киноиндустрии щиплет себя за руку и трет глаза в попытках определить не сон ли, но если не сон, то что это, непохожее на реальность, галлюцинаторный бред или алкогольный делириум. Зачем у оператора трясется камера, а сам он заперт в красном свете наедине с актером. Зачем кому-то понадобилось в сотый раз снимать эту комедию, которая обязательно закончится драмой и хлесткой пощечиной... Ни одна не помнит точки отсчета. Когда хозяин квартиры, крепкий, неразговорчивый мужик, показал Ане квартиру и вскользь упомянул о наличии соседки-первокурсницы, аналогично приехавшей из провинции, ей не показалось это таким уж большим минусом. Она приехала в гордый столичный город учиться, а не стесняться или беспокоиться из-за другой студентки, чужого человека, с которым ее ничего не связывает. Даже красноречивый кивок в сторону двуспальной кровати не поколебал решимость Ани заселиться в потрясающе дешевую однокомнатную квартиру со всеми удобствами, находящуюся в двух шагах от универа, да вы что, у меня нет никаких гетеросексуальных принципов, способных состязаться с таким предложением. И в этот же день она уже раскладывала вещи в маленьком комоде. Повернувшийся в замочной скважине ключ не вызвал никакого трепета, жилые звуки пришедшего с улицы человека - тоже, однако Аня всё же вышла в прихожую, чтобы навести мосты с тем, кто будет жить рядом с ней следующие четыре года. - Привет, - бросила она по дороге на кухню. Рыжеволосая девушка насмешливо взглянула на высокомерную копию тринадцатилетней Натали Портман и ничего не ответила. "Только бы не война..." - с испугом подумала Аня, сторонившаяся всех видов социальных противоречий и конфликтов. Было время, когда она даже боялась отвечать на звонки преподавателей, потому что ультиматум учебы рыбьей костью застревал в горле, окрашивая все вокруг в серые и депрессивные краски. Поэтому потенциальная стычка в самом начале завязки отношений с человеком, от которого зависит будущее спокойствие Ани, была совершенно не к месту. Кухня выглядела довольно пустой. Ни разноцветных упаковок на полках, ни еды в холодильнике, ни дурацких прихваток или хотя бы расшитых полотенец. Были специи, сахар на донышке литровой банки, пачка галимого черного чая и шикарный электрический чайник в полоску - все. - Как в пионерском лагере, - сказала соседка из коридора, наконец, снявшая верхнюю одежду и мокрые кроссовки, - на улице дождь и нечего есть. Аня села на табуретку и спрятала лицо в руках. Родители предупреждали ее, что будет именно так, и самостоятельная жизнь далеко не сахар, но столкновение с этим лицом к лицу - буквально худшая вещь, что когда-либо случалась с ней. Деньги на карточку, которую дали Ане родители перед ее отъездом, должны прийти только на следующий день; контакт с людьми не устанавливался; город был незнакомый, и даже небо в нем недоброжелательно взирало на глупую искательницу жемчуга, нырнувшую в бездну вод питерских дождей без подготовки и необходимой смелости. И вот до заветной раковины плыть еще два квартала, а асфиксия уже протянула к ее горлу свои костлявые руки, стремясь с хрустом сломать маленький, ломкий стебелек мечты, стрелкой выросший из больших, диккенсовского размаха, надежд. Послышались шаги и шелест пакетов. - Хэй, милая, не расстраивайся ты так, - голос соседки потеплел. - Мы обе заселились сегодня, и я просто физически не успела привести тут все в порядок. Чем топить горе в слезах, лучше бы помогла разобрать пакеты. Кстати, меня зовут Евгения. - М-меня Аня, - пробормотала сбитая с толку страдалица и с удивлением, вкравшимся во все ее жесты, помогла новой знакомой разложить продукты по местам. Позже, когда они выпили чай, сбегали в общагу посмотреть "Друзей", встретили иностранца на улице и разговорились с ним на полчаса про разведение овец, Аня с новой силой осознала, что через несколько часов ей придется спать с другой девушкой в одной, не такой уж и большой, постели. - Эм. Жень? - спросила она, отложив в сторону "Братьев Карамазовых", когда все ритуалы отправления ко сну были завершены и они просто сидели, читая каждая привезенную из дома книгу. - Мм? - Ты не против того... Ну, что мы... Как хозяин предупреждал... Я потом съезжу за раскладушкой, честное слово... Женя молча взглянула поверх очков на запинающуюся девушку. Пристальная игра в разгляделки совсем лишила Аню душевного равновесия. Сбившись окончательно, она могла лишь глядеть в ответ на странную Евгению. - Если бы мне это претило, я бы сказала, - наконец прозвучал ответ, - но спасибо, что спросила. Кстати об этом: суши весла, мы ложимся спать, - с этими словами Женя положила Эрика Берна на стол, сняла очки, отправив их туда же, и пошла выключать свет. Через несколько минут они лежали на одной двуспальной кровати при свете ночных фонарей. Со временем их дружба росла за колючей проволокой одной квартиры на двоих. Личного пространства не существовало в общении; оно исчезло и физически, оставляя девушек дневать и ночевать в вакууме, где ничего не слышно, но зато видно все. Но мессия пришелся не к месту, свет, озаривший мир, споткнулся о конец тоннеля, и Женя скорее бы искупалась в Неве, чем призналась бы Ане, что дело в ней, в ее, черт бы все побрал, походке, черном отливе ее волос, ею изгрызенных карандашах, веснушках на ее лице, да мало ли в чем можно упрекнуть интерес, граничащий с вожделением. Кому нужно, чтобы его попрекали тем, над чем ему нет власти: Женя отговаривалась сессией, сложным материальным положением, глубоким сочувствием Русской революции - Аня, конечно, не верила, но делала вид, что время для разговора не пришло и четыре года могут тянуться до бесконечности. Ночью, цепляясь отчаянно за футболку Жени, Аня шептала несуразную чушь, не понимая, что когда-нибудь не сможет выговорить ни единого звука, и тянулась за еще одним мягким, сладким, словно мед, поцелуем, не желая признавать, что когда-нибудь эти губы, это удовольствие и, главное, эта она исчезнут. Когда-нибудь придет смерть и аккуратно выметет их прах из мира, но Аня предпочитала не задумываться о космосе, растворяясь песчинкой в непрозвучавшей, но точно существующей, любви Жени размером во вселенную. Когда-нибудь в одной маленькой квартирке кто-то умрет от страха быть осмеянным или преданным и воскреснет на четвертый день зимних каникул, чтобы сварить глинтвейн и обжечься о румянец новой эры, которая прошлепает в кухню босиком, сядет в углу и будет увлеченно рассказывать про принципы неоклассицизма в архитектуре. Когда-нибудь все изменится.