the warmth that you give me

Осень неизбежно приближается, отбирая у лета последние теплые деньки. Джонхан понимает это, когда второпях выбегает из университета с курткой нараспашку и ежится от пробирающего до костей ветра. Вечер еще не наступил, но температура уже успела упасть, кажется, на целых десять градусов, заставляя парня ежиться и плотнее оборачивать шарф вокруг шеи. На самом деле, это совсем не помогает, особенно когда вдобавок начинается еще и дождь, мелкий, но от того не менее холодный и неприятный. Джонхан любит осень, правда, любит; он любит яркий ковер из разноцветных шуршащих под его ногами листьев, который напоминает море в какой-нибудь сказочной стране, любит особенную, именно осеннюю прохладу, которая не оставляет и следа от сна по утрам, стоит лишь всего раз вдохнуть воздух, любит он и то странное, щемящее чувство ностальгии, что появляется в его душе с наступлением каждого сентября. Правда. Но сейчас, честно говоря, ему совсем не до этого. Он, уставший и уже успевший замерзнуть, прибавляет шаг, лишь бы успеть на ближайший автобус и скорее оказаться в родной квартирке. Placebo в наушниках и полупустой салон — отличные попутчики, помогающие сократить путь на целых двадцать минут, или же это утомление после лекций дает о себе знать, вследствие чего Джонхан раз за разом попадает в плен дремоты, чудом выбираясь, лишь бы не пропустить свою остановку. Преодолевая последние метры до своего убежища, он уже практически дрожит от холода, руки не слушаются, а пальто совсем не спасает. Дождь — он клянется, — становится только сильнее, небо практически чернеет, а лужи с каждым шагом становятся все больше. Парень убирает спадающие на лицо мокрые от дождя волосы и лезет в карман за связкой ключей, с трудом отыскивая ее. Пренебрегая лифтом, который наверняка слишком долго ждать, он по лестнице взбегает на четвертый этаж. Секунда, две, три, и дверь поддается, а Джонхана мгновенно окутывает теплый запах выпечки и, кажется, апельсинов, буквально пропитавший их квартиру.  — Я дома! — кричит вглубь темноты коридора Джонхан, скидывая сумку на пол, но ответа не следует. Он вешает пальто на крючок и снимает ботинки, позволяя домашнему теплу окутать с ног до головы, согревая полностью промерзшие от сентябрьского ветра кости. И тут он, наконец, слышит мелодию. Тихое, медленное звучание клавиш, раздающееся из их комнаты. А это означает лишь одно — Сынчоль снова играет. Увы, Джонхану нечасто приходилось видеть своего парня за игрой на фортепиано. Когда он просил Сынчоля сыграть для него, тот раз за разом находил кучу отговорок. Джонхан не понимал, почему он был столь неуверенным в себе в этом плане, ведь его игра действительно каждый раз была выше всяких похвал, но не настаивал. И сейчас слышать переливы звуков, сплетающихся в красивую и печальную мелодию, было на самом деле слишком неожиданно. Джонхан, стараясь не прервать Сынчоля, на цыпочках проходит в комнату и садится на скамейке рядом. Сынчоль замечает его, но, тем не менее, все равно продолжает игру. Пожалуй, Джонхан может наблюдать за играющим на фортепиано Сынчолем вечно. Его пальцы грациозно и легко скользят по клавишам, будто исполняют замысловатый танец, глаза внимательно следят за руками, лишь бы не ошибиться, а на лице застыло удивительно спокойное и умиротворенное выражение. Комнату освещают лишь фонари с улицы, которые кажутся на удивление яркими, и в их свете Сынчоль даже красивее, чем обычно. Джонхан хотел бы запечатлеть этот момент в своей памяти. Сделать фотографию и поместить ее на все экраны мира, чтобы все-все люди на свете знали об этом произведении искусства — и нет, он совсем не о музыке, а о своем парне. Он хотел бы дать понять Сынчолю, как тот безупречен в подобные моменты, лишь бы он играл чаще. Сейчас, когда Джонхан слышит этот удивительный набор звуков и наблюдает за самым любимым человеком на планете Земля (скорее во всей Вселенной), в его сердце больше нет осени. Нет холода, ветра, шуршащих листьев, дождя и голоса Брайана Молко. Его душу до краев затапливает нежность, оставляя после себя ватные ноги, горящие даже после стольких совместных лет щеки и мысль, не пульсирующую, но как-то знакомо раздающуюся в каждом уголке сознания: любовьсынчольлюбовьсынчольлюбовьсынчоль. Последняя нота повисает в воздухе, и их комнату окутывает тишина. Сынчоль, наконец, неуверенно поворачивается, улыбаясь одними уголками губ.  — Я скучал по тебе, — бормочет он. — Поэтому решил сыграть. Думал, так быстрее пролетит время, и…  — Ты знаешь, я люблю тебя, — хрипло говорит Джонхан и улыбается так, что кажется, будто его лицо разорвется надвое. Он двигается ближе, упирается своим лбом в лоб Сынчоля, выдыхает в его губы и касается их своими. Губы Джонхана все еще холодные, но благодаря теплу губ Сынчоля ненадолго. Все так, как и должно быть. За окном непроглядно темнеет, завывает сентябрьский ветер и льет дождь, но любовь Сынчоля, на самом деле, всегда согревает Джонхана.