Добро пожаловать на Игры, Энни Креста

      До итогового смотра у распорядителей оставался один день. Мы с Аспеном практически не разговаривали. Он всё время проводил с Мэгги и изводил её своими вопросами: как свежевать дичь, отличать ядовитые грибы от съедобных, по каким признакам искать водоёмы. В один из дней после тренировок он потребовал научить его разжигать огонь. Ничего для того подходящего, кроме камина, в квартире «четвёрок» не было, поэтому Мэгги, которую в край извели просьбы Аспена, согласилась показать на нём. Они сожгли какую-то брошюру, и пропитанные краской плотные страницы начали дымить; сработала сигнализация.       Писк вытащил меня из спальни, где я лежала на мягком ковре, раскинув уставшие после тренировки со снарядами руки, и пялилась в потолок. Когда я медленно плелась по коридору, из лифта вышли миротворцы. Оба без шлемов, лишь в белой форме с защитными пластинами на груди; у одного из них на щеке был то ли кетчуп, то ли брусничный соус, который и нам подавали к мясу на ланч. Навстречу из гостиной вышла Мэгги и поведала о желание наших менторов сжечь Тренировочный Центр. Миротворцы рассмеялись.       В то время, что они осматривали камин, я заглянула в комнату — Аспен сидел на диване, сложив руки на груди. Он редко моргал, провожая скучающим взглядом спины миротворцев, чей обед прервал, и ждал, пока Мэгги спровадит их прочь. Когда двери лифта за мужчинами захлопнулись, он грязно выругался. Ему не было дела ни до предупреждений, которые вынесли Мегз, ни до перепуганных сигнализацией безгласных, ни до меня. Его бесило, что урок прервали.       Аспена стало раздражать всё — еда, тренеры, погода. Мы не были на улице с момента показа на колесницах, но каждое своё утро Аспен начинал с замечания то солнцу, то облакам, будто они собирались помешать ему победить в Играх.       Вместе с тем мне становилось лучше, разум прояснялся. Причиной тому я видела то, что Финник стал уделять мне гораздо больше времени. Он не был навязчив, не вёл себя пугающе — после тренировок и перед ужином мы сидели в гостиной, пили чай, разговаривали, играли в настольные игры, обсуждали интервью и смотр у распорядителей. Финник на меня не давил и не был ментором. Мне нравилось воображать, что мы были друзьями, и он, сам того не осознавая, всячески мою фантазию поддерживал. Финник улыбался, шутил, не держал спину ровно. Казалось, вместе со мной он отдыхал, хотя тогда я и не понимала, что может выматывать его так сильно.       Но он был вымотан. С самого первого дня в столице Финник редко ночевал на этаже «четвёрок». Я знала, что в городе у него есть своя квартира, именно оттуда он принёс карты и финансовую игру «Капитолия», которая мне так нравилась из-за схожести с заданиями на бухгалтерских курсах, но утром он часто был в той же одежде, что и накануне вечером. Разве Финник Одэйр не нашёл бы пару минут на свой внешний вид? Он был вечно усталым, под яркими зелёными глазами появились едва заметные тёмные круги, которые ментор старался спрятать за пудрой. Мятая одежда, потухший взгляд, вечные хлопоты. Мне было его жаль, хотелось чем-то помочь. О своих чувствах я ему не говорила — жалость великого мальчика с трезубцем вряд ли бы обрадовала, хотя я и не знала, что о ней скажет Финник. Настоящий Финник.       Мальчик с трезубцем пытался учить меня манипулировать информацией, чтобы нравиться профи, быть очаровательной перед журналистами и соответствовать придуманному стилистами и утверждённому им с Мегз образу «девы в беде». Финник же пытался научить собираться с мыслями в трудный момент, веселил и показывал дыхательные упражнения для успокоения. Финника я слушала, а мальчику с трезубцем лишь кивала головой в нужный момент. Для него было важно помочь мне, кем бы он ни был, и я была ему за это благодарна.       По какой-то причине ни одна из личностей ментора не знала ничего ни про охоту, ни про ягоды с грибами, хотя эти знания и казались мне полезнее всего. Про Игры в то время я старалась не думать — от одной мысли по телу пробегала волна жара, сердце начинало колотиться подобно гигантской машине на консервном заводе, которая запечатывала упаковки. Раз в секунду в цеху удар сменялся ударом, подобно тому и моё сердце стучало о рёбра. От мыслей об арене я испытывала чудовищный, животный ужас. Удар-удар, ещё удар. Сердце стучало, стремилось жить, ну а я понимала, что каждый удар лишь приближает меня к смерти.       Было страшно, что о моей трусости узнает Финник. Когда он подходил ко мне, сердце сжималось, но стоило ему аккуратно положить руку мне на живот, чтобы проконтролировать дыхание во время упражнения, как оно ухало в груди, будто запуская дополнительный мотор. Тук-тук-тук. Страх сменялся ужасом, но затем… Затем мне действительно становилось легче. Я упорно следовала всем инструкциям и дышала животом, чтобы отвлечься от неловкости и боязни задохнуться перед самим Финником Одэйром. И это помогало. Мне нравилось тепло его руки, лёгкое прикосновение к нижним рёбрам, мягкость ткани под его ладонью. Нравилось спокойствие. Нравилось быть с ним рядом.       На обязательных тренировках в зале я скучала и отлынивала от управжнений. Менторы дали согласие на сговор и заключили какой-то контракт с менторами Первого и Второго, поэтому на всех занятиях мы были вместе. Я таскалась за остальными и постоянно поправляла синтетический костюм, который норовил просачиваться в места, о которых стыдно говорить даже друзьям. Главной среди нас была Аника. Маленькая, прыткая. Ей было пятнадцать, и напоминала она ворону из-за быстроты, чёрных глаз и короткой стрижки в тон глазам. Шайло, блондинка из Первого, была на год старше Аники, но её не беспокоило главенство младшей трибутки, а вот парни, Эмери и Глоу, первое время подкалывали из-за роста и пытались быть лучшими во время тренировок. У них не получалось. Два высоких и крепких парня пытались брать силой, но прыти и ума Аники им не хватало. В конце концов оба, получив по дюжине-другой синяков от собственных попыток бескровно завоевать власть, сдались.       Со мной Аника была мила. Она даже выделила время и помогла мне научиться сносно метать ножи и плести простенькие сети. «Не такие крутые, как Финника, но тоже сойдёт!». Что думает о ней Аспен я не знала. Сам он практически со мной не говорил, а спрашивать я боялась. Аспен был дружелюбен со всеми, но я видела, как менялось его лицо после того, как двери лифта на четвёртом этаже тренировочного центра закрывались за нашими спинами. Подвижные губы застывали, брови сползали к глазам, со щеки исчезала ямочка. «Хорошего вечера!» — и вот он уже идёт по коридору в свою спальню, чтобы переодеться и идти донимать Мегз. Я не отвечала ему. Просто не было сил. А может желания. Я просто кивала, хотя Аспен меня и не видел, и шла к себе ждать, когда в спальню постучится Финник в помятом костюме и потрясёт коробкой с новой настольной игрой. Фишки и карты начнут греметь, и я спрошу, хочет ли он, чтобы я поддавалась сегодня. На самом деле поддавался он.       Я рассчитывала, что и в день нашей индивидуальной тренировки Финник приедет домой ближе к вечеру, и мы сядем играть в «Капитолию», сделав чуть более важный и сосредоточенный вид — нужно же хотя бы притвориться, будто мы очень сконцентрированы на решении проблемы под названием «Энни» — но, вопреки обыкновению, Финник был в квартире Четвёртого с самого утра. Я нашла, хотя скорее с удивлением обнаружила, его в столовой за завтраком.       Никого, кроме моего ментора и Цимбелин в комнате не было. Женщина цедила кофе мелкими глотками и раз в пару секунд убирала от лица непослушный волнистый локон из высоко собранных кудряшек парика. Светло-жёлтые, они делали её похожей на лимон, но Финник… Гладко выбритый и без следа усталости под глазами, одет он был в свежую рубашку, три верхние пуговки которой не были расстёгнуты, и хлопковые брюки со стрелкой. Свои кудряшки обуздать он, вероятно, и не пытался, так что торчали они во все стороны. Он был похож не на цитрусовые, не на мальчика с трезубцем. Финник был похож на себя.       — Доброе утро!       Цимбелин дёрнулась и, схватившись за правую сторону груди, процедила:       — Напугала.       — Доброе! — Финник улыбнулся мне и, промокнув рот салфеткой, встал.       Он отодвинул стул с правой от себя стороны, подальше от недовольной Цимбелин, и кивнул — садись. Когда я подошла ближе, то заметила у него в уголке губ красную каплю. Клубничный соус, который подавали к столу только в том случае, если Финник был на этаже Четвёрок. Он заливал им каждое блюдо. В первые дни его желание поливать и мясо, и рыбу чем-то средним между джемом и вареньем казалось мне странным, а в дни, когда подавали лосося отвратительным, а потом… Потом с каждым днём я считала его привычки очаровательными. Очарование мальчика с трезубцем не трогало моё сердце, но привычки Финника, который был добр ко мне, пусть и по принуждению, казались интересными и всё более значимыми день ото дня. Я привыкала к нему. Так думать было проще всего.       Я очертила пальцем кружок над своей щекой и уголком рта:       — У тебя тут соус.       — Ммм? — Финник дотронулся рукой до щеки; пальцы заскользили ниже к губе, когда я покачала головой.       — Да, вот тут.       Финник смахнул соус пальцем, размазав немного по щеке.       — Да, — я сжала губы, силясь не засмеяться — из-за кудряшек он был похож на ангела со старой довоенной открытки, который залез в чью-то кладовую и съел запасы варенья, — так хорошо.       Финник помог мне сесть и плюхнулся на соседний стул. Искоса поглядывая то на ментора, то на Цимбелин, я положила в тарелку пару тонких блинчиков и налила карамель. На нас капитолийка не смотрела; у Финника на щеке всё ещё был клубничный соус. Я представила, как ментор спускается вниз, садится в машину с водителем и кожаными сиденьями и едет по делам. Что за дела у него были я в то время не знала, а оттого важность их виделась мне чрезвычайной. Вид Финника, решающего вопросы около государственной или дистриктной важности с соусом на щеке, вызывал во мне восторг. О пятне на щеке я не сказала ему не из вредности. Это была маленькая шалость. Шалость, которую, я уже тогда откуда-то знала, он мне простит.       В столовую зашла Мегз. На ней был белый спортивный костюм и высокие ботинки на шнуровке. Ответив «доброе утро» на наши гнусавые приветствия из-за полных ртов еды, она взяла с сервировочного столика свежую газету.       Цимбелин поморщилась:       — Мегз, зачем вы читаете газеты утром? Мой доктор говорит, плохие новости мешают пищеварению.       Финник усмехнулся:       — О, в этот раз новости будут хорошие!       — Это какие же?       — Мэгги у нас прелесть, вот и все новости.       Мэгз закатила глаза и хлопнула Финника по плечу газетой:       — Балбес!       — Поэтому ты меня так любишь?       — Именно.       Садиться Мегз не стала — завернув в пару бумажных салфеток четыре сэндвича с ветчиной, она отхлебнула кофе, который ей налил Финник, и съела одно печенье. Оказалось, Аспен уговорил её показать ему несколько боевых приёмов, которые пригодились Мэгги на арене, так что она, воспользовавшись хмельной добротой Хэймитча из Двенадцатого, достала карточку для прохода на крышу.       Финник нахмурился:       — На крышу? С…? Почему не в зал?       — Не хочу в зал.       — Мэгги, послушай, с ним–       — А вы чем сегодня займётесь?       Они смотрели друг на друга секунд десять, то ли общаясь на неизвестном мне бессловесном языке, но ли играя в гляделки. Что бы то ни было, Мэгги оказалась сильнее. Финник, шумно выдохнув, ответил:       — А чем нужно?       — Чем-то полезным.       — Это запросто, — Финник отвернулся и спрятал лицо за кофейной чашкой. Он не сделал ни единого глотка.       — Вот и чудно! — Мэгги сжала моё плечо, а затем обхватила голову Финника и чмокнула в торчащие во все стороны кудряшки. — Вечером всё мне расскажете. И без глупостей, ясно? Детка, проследи, — женщина подмигнула мне и засунула салфетку с сэндвичами во внутренний карман спортивной куртки.       Сэндвичи были для Аспена. Я поняла это, когда Мэгги вышла из комнаты, а в коридоре звякнула кнопка вызова лифта. Пока он поднимался на этаж, трибут и ментор о чём-то общались. Наверняка обсуждали свой распорядок и тренировку. Для нас в мыслях Аспена места не было.       Я прочистила горло и обернулась к Финнику:       — Ты сегодня не уходишь?       Цимбелин фыркнула в кружку. Дернув в её сторону головой, свой порыв Финник сдержал. Сжав губы, с секунду он помолчал, а затем обернулся ко мне и с улыбкой сказал:       — Нет, сегодня я весь твой.       — А вечером? — Цимбелин подперла ладонью подбородок и с косой улыбкой посмотрела на Финника. — Я слышала, на вечеринке у Торнбери очень ждут, что ты–       — Закрой рот.       Кофейная чашка звонко звякнула о блюдце — раздув ноздри, Цимбелин уставилась на Финника.       — Что?.. Что ты сказал?!       — Я сказал: «Во имя Линкедов. Закрой. Свой. Рот!».       — Я не… — женщина облизнула губы, отвела взгляд и положила ладонь на грудь, на этот раз точно попадая на сердце. — Не знала.       — Я не удивлён, миссис Стаффорд. О нет, подожди-ка! Хм… Не то имя не для того человека. Извини меня, пожалуйста.       На пару секунд комната сжалась. Из звуков лишь гудение кондиционера на фоне давящей на уши тишины. Я замерла с вилкой у рта, уставившись на разводы карамели в тарелке. Наконец Цимбелин сжала губы и встала из-за стола; тряпичная салфетка, расстеленная у неё на коленях, соскользнула на пол. Женщина быстро разгладила оборки на узкой юбке, а локон, который до того капитолийка старательно засовывала назад в копну парика, плясал от нервных подёргиваний её головы. Мне казалось, она готова расплакаться. Женщина, в которой я не видела до того ни единой человеческой эмоции кроме злости и отвращения, стояла и тряслась, как школьница, которая получила двойку. Двойку, из-за которой её отлупят дома.       — Приятного. Аппетита.       Слова изо рта капитолийки вышли глухими, отрывистыми. Проглотив окончание последнего, Цимбелин сорвалась с места. С каждой секундой удаляясь, по коридору неслись быстрые «цок-цок».       Мне казалось, что я поняла всё, но при этом осталась в полном неведении. Имена. Одно из них было мне знакомо — Рон Стаффорд, наш победитель, 68-е игры. Я перевела взгляд на Финника, собираясь узнать, какого чёрта только что произошло, но осеклась. Мой ментор откинулся на спинку стула и, прикрыв рот ладонью, смотрел перед собой не моргая, и от этого мне… мне было неловко. Казалось неправильным видеть его в таком положении — растерянного, шокированного. Его вид и эмоции не были мне неприятны, но отчего-то казалось, что мальчик с трезубцем будет не рад тому, что я вижу его в таком состоянии.       Просидев с минуту, выгрызая кожу с внутренней стороны щеки, я тихо позвала:       — Финник?       Мужчина вздрогнул и посмотрел на меня. Разок моргнул. Ладонь со рта соскользнула на подбородок, и Финник сказал:       — Доедай, пойдём прогуляемся.       

***

      Когда нас загнали в Тренировочный центр после церемонии представления президенту, на улице стояла июльская духота, свойственная, как я читала в школьной брошюре по географии, столице. Но накануне прошёл ливень, по голубому небу плыли пухлые пушистые облака. Прижавшись друг к другу столь плотно, что между их бочками едва проглядывало голубое небо, они прятали солнце; на улице было зябко.       Жадно глотая носом свежий влажный воздух, я куталась в кардиган и пыталась распознать ароматы зелени. Кипарис, липа, жасмин. В июле цвёл жасмин! Я ходила по саду, стараясь дотянуться до каждого цветка, до которого позволяли металлические изгороди вокруг каждого дерева. Клён, молодой дуб, кустик можжевельника — деревья и кустарники, чьи циклы цветения и плодоношения выпадали на разные сезоны, в унисон дарили саду возле Тренировочного Центра запахи своего благополучия. Финник сказал, всё здесь цветёт круглый год. Какая-то умная экосистема, подкормка, полив прямо из-под земли.       Я чуть не вывалилась за ограду, когда попыталась сорвать пухленький бутон розовой сирени с красными вкраплениями с куста, возле которого была табличка «34-е, Второй». Желанный бутон так и остался на месте, а я поправила юбку и обернулась на миротворца, который следовал за мной с самого входа в сад. Последние минут пять юный мальчик в полном обмундировании, но без шлема, подбрасывал гальку ногой, будто мячиком, а значит, не видел моего нижнего белья. Я заложила руки за спину, изобразила на лице серьёзность, и пошла обратно в глубь сада. Туда, где минут пятнадцать назад у своего дерева застрял Финник.       Он привёл меня в «Сад победителей». Место, где после победы очередного трибута сажали дерево и ставили памятную табличку. Громадный сад прятался за тренировочным центром в окружении бетона. Вероятно, он несколько раз попадал в новостные репортажи из столицы, но никто и никогда не обращал на него внимание. Зелень и зелень, какая разница? Оказалось, это была важнейшая достопримечательность для города. Школьников из столицы сюда водили на экскурсии, пока рядовых четвёрок отправляли на заводы наблюдать за тем, как их отцы и матери разрывают на части жемчужных моллюсков и раскладывают в большие консервные банки рыбу.       Финнику досталось оливковое дерево. Шёл июль, а крупные не по сезону, пусть и незрелые плоды, торчали среди густой листвы молодого деревца. Встав ногами на нижнюю перилу ограждения и ухватившись руками за верхнюю, мой ментор нависал над лужайкой под оливой. Он был похож на ребёнка — копна непослушных кудряшек, помятая на лопатках спинкой стула рубашка, закатанные до локтя рукава. Я вцепилась руками за перила рядом с ним и привстала. В траве мелькнула металлическая табличка — «65-е, Четвёртый». Два числа прятали целого человека.       Я потянулась к веточке и сорвала одну из оливок. Дерево зашуршало, возвращая потревоженную веточку на место.       — Финник? — я приложила плод к коже над верхней губой и втянула воздух. — Разве нам сюда можно?       — Можно.        Оливка пахла свежескошенной травой и свежестью. Я сжала её в ладони, то ли грея, то ли оберегая твёрдый плод.       — А почему никто из трибутов про это место не говорит?       — Потому что никто из них здесь не был.       — Из-за чего?       Финник пожал плечами:       — Менторы не хотят время тратить.       — Ммм. А ты почему привёл меня сюда? Чтобы поднять боевой дух и это вот всё?       — Да нет. Думал, тебе понравится.       — Мне нравится.       Финник улыбнулся, в уголках его глаз собрались морщинки.       — Я рад.       Оливка скользнула в карман кардигана. Женский механический голос из динамиков на Тренировочном Центре предупредил: «В столице полдень». Моя ладонь машинально легла на место под левой ключицей, куда булавкой крепился бейджик для прохода на работу. Его там не оказалось, и где-то на уровне желудка у меня зашевелился страх — опять выговор. А потом я с несоизмеримым моему положению облегчением вспомнила, где нахожусь.       — На заводе началась смена.       — Ммм? — Финник обернулся ко мне, приподнял брови, а затем кивнул. — Точно, отработки. Ты на консервном или… Жемчужном?       — Консервном. Пару раз была на жемчужном, но хорошо, что только на замену выходила. Смены там длиннее, а перерыв всего один на эти четыре часа.       — Точно.       — Ты там работал?       — Нет. Был однажды.       — Ясно. А на консервном?       Мы ходили на отработки от приюта, но в Четвёртом детский труд не был запрещён, как в чуть более развитых Первом и Втором. Рук на заводах всегда не хватало — Четвёртый обеспечивал рыбой весь Панем, поэтому начиная с двенадцати лет каждый ребёнок мог брать короткие смены часа по три. Дети из бедных семей часто пользовались этой возможностью, чтобы помочь родителям, работающим на тех же станках.       — Нет. Я… Я в академии учился.       Финник отвернулся, стоило мне открыть рот.       — Правда?!       — Угу.       — Очуметь! — я подпрыгнула на перилах разок-другой и подвинулась чуть ближе к ментору. — Я так и говорила Марлин, а она всё «он самоучка».       — Да куда там…       Финник не стал отодвигаться, когда мой локоть задел его, поэтому я, окончательно расхрабрившись, пихнула его в предплечье:       — Между прочим, про тебя такие сплетни ходят! Что ты чуть ли не с ножом в руке родился. Все будто забыли, что ты не с пелёнок свою сеть плести умел и трезубец держать, а тоже учился. Как так вышло?       — Ну, люди любят сказки сочинять.       — Мне нравится их слушать.       — Моя история скучная и банальная. Грустная немного.       — Расскажи.       — Нет.       В моей душе плясали непонятно откуда взявшиейся черти. Мне нравилось, что Финник смущался. Нравилось, что он не был гением, которым его рисовали телевизионщики. Нравилось, что он был Финником. Нравилось, что я больше его не боюсь. Придвинувшись ещё ближе, я вжалась плечом в твёрдые мускулы его предплечья и прошептала:       — Ну пожалуйста!       Финник обернулся ко мне и покачал головой. От него пахло тяжёлыми духами и клубникой. Мальчик с Трезубцем и Финник Одэйр.       — Победишь — расскажу.       — Хм, — я отодвинулась, скользнув ладонями по металлу перил.       — Достойная награда для достойного победителя.       Победитель.       — Слушай, насчёт победителей… Стаффорд? Тот самый Рон Стаффорд? Наш Рон?       Финник выдохнул:       — Да.       — Почему ты назвал Цимбелин миссис Стаффорд?       — Потому что знал, что это заткнёт её. И ранит.       — Почему?       — Он кое-что сделал. Нехорошее.       — Сделал ей больно?       — Физически? Нет, что ты! Его бы сразу… — Финник осёкся и глянул куда-то себе за спину. — Ну в общем, он немного приврал о том, что чувствует.       — Из-за?       — Спонсоры, информация и всё такое. Цимбелин же не только нудеть и расписания составлять умеет. Поиск спонсоров — одна из частей её работы. В основном этим мы занимаемся, но капитолийцы в команде не просто так. У них связи.       — А вы ему помогали?       — Нет. Мы не знали. Я и Рон… да мы ровесниками были. Я не чувствовал себя его наставником и не лез, а Мэгги просто занята была, тащила на себе двух трибутов и раздолбая меня. Мне было так стыдно, когда всё выяснилось… — Финник прикрыл лицо руками и глухо забормотал. — Он наплёл ей о чувствах, а у самого беременная девушка в Четвёртом, они обручились за неделю до игр. Рон хотел победить ради неё и ребёнка, кто ж его упрекнёт, но мне так… Она достала нам пару спонсоров, даже чертёж арены принесла, хотя за такое и казнить могут. Она поняла это во время финала, когда в дистрикт приехали журналисты и начали узнавать про близких и семью, ну и… Всё вскрылось, и Цимбелин решила, будто мы всей командой продумали этот план.       — И она не верит, что вы тут ни при чём?       — Мэгги она уважает, а вот я… Я стал в её глазах чуть ли не главным зачинщиком.       — Почему?       — Потому что молодой. И тупой. Не принимай близко к сердцу, с тобой она груба так, из привычки. Плохого ничего не сделает. Только припугнёт, чтобы не чувствовать себя загнанной в ловушку, — Финник придвинулся ко мне и прошептал, — мы ведь потому и вышли из этой истории без скандала, что она боится преследований Капитолия.       Я медленно кивнула:       — Финник?       — Да?       — А сколько ей лет?       Ментор усмехнулся:       — Не так мало, как может показаться, но не так много, чтобы перестать верить в любовь.       — Верить в любовь никогда не поздно. Ну, то есть, — я краснела, — я-то не знаю ничего об этом, честно говоря.       — Да, я тоже.       По шее у меня ползли колючки стыда, над верхней губой выступила испарина. Я лихорадочно соображала, что бы такого спросить у него, лишь бы не останавливаться в неловком молчании на обсуждении знаний в области любви. Мой разум пытался зацепиться за второе имя, которое сказал Финник, но я никак не могла его вспомнить. Спустя минуту молчания и перебирания тем я выпалила:       — А можно я попробую оливку?       — Не надо.       — Почему? — стараясь не смотреть в глаза Финнику, я быстро вытащила из кармана блестящий плод.       — Нет, правда, тебе не понравится.       — С чего ты взял? — я потёрла зелёную кожуру о кардиган и оторвала хвостик.       — Ну, они…       Горечь разлилась по моему языку с первого же укуса. В незрелой оливке практически не было сока, но те редкие капли, что попали на нёбо и губы, оставляли на слизистой вяжущий след.       — Рыбные головы, — я прикрыла рот рукой и полезла в карман за носовым платком. По коже прошёлся листик дуба, который я украла у Рубаки из Одиннадцатого; платка не было.       — Плюй.       — Куда? — во рту было слишком много слюны, выработанной на горечь недозрелой оливки, так что слова я булькала, а не произносила.       — Да вон… Туда, — Финник улыбался, показывая пальцем на лужайку.       Он смеялся, когда весь мой рот разъедала горечь оливок с его, ЕГО дерева! Меня это разозлило, так что я плюнула. Некультурно, громко, с чувством. Зеленоватая жижа с хлюпаньем ударилась о землю и исчезла в траве. Я думала Финнику это не понравится, но улыбка на его губах стала только шире. Он кивнул и сказал: «Метко!». А затем спрыгнул с ограды на выложенную мелкой галькой тропинку и протянул мне руку:       — Пойдём, тут где-то был фонтанчик с питьевой водой.       Мягкая и сухая рука. Безопасность и спокойствие. Я держалась за неё лишь пару секунд, пока летела на землю, а затем снова вернулась туда, где и находилась. Подошвы ботинок хрустели на гальке, а по моей коже вновь растекались страх и холод.       Мы прошли мимо островков Чумы, Бити и Блеска. Ель, Берёза и Пальма. Финник обернулся:       — А когда ты победишь, я скажу им посадить гортензию. Чтобы цветы не ярко-малиновые из их лабораторий, а розовые, как дома. Они красивые. И пушистые, как твои волосы.       Я сбавила шаг и пригладила торчащие на затылке пряди:       — Финник, ты же понимаешь, я не–       — Не любишь гортензии? Или хочешь голубые? Знаешь, они ведь и фиолетовые бывают.       Финник остановился, ожидая, пока я поравняюсь с ним. Ползя по дорожке нарочито медленно, я собирала в голове финальное «хватит». Хватит быть таким приветливым; хватит делать вид, что я могу победить; хватит возиться со мной. Хватит… верить? У меня не было ничего, что я могла бы дать ему за веру, что он, кажется, искренне испытывал. Как ребёнок, который верит в чудеса и живёт в собственной иллюзии.       Поравнявшись с Финником, я заложила руки за спину и посмотрела на него, запрокинув голову:       — Люблю. Пусть будут розовые. Кстати, у тебя на лице соус.       Иллюзия и маленькая шалость, вот и всё, что я могла ему дать. Я улыбнулась и сделала шаг. Во рту у меня продолжала жечь горечь.