The Grand Piano

Дождь начался ранним утром и, видимо, ближайшее время не собирался уступать место хорошей погоде. Я играл на фортепиано в репетиционной. Сегодня, специально пришел раньше всех, чтобы побыть наедине со своими мыслями и музыкой. И разработать левую руку, да. Играл даже не произведения, а свои своеобразные импровизации, но при этом никаких песен нашей группы- для меня это было внутренним табу. Послышались шаги, и, тихо отряхивая зонт, вошел Тилль. Я остановился, и хотел было убрать пальцы с клавиш, но он махнул рукой, будто разрешая играть дальше. Я продолжал, но иногда посматривал на согрупника. Он тяжело подошёл к окну, сел на диван и начал смотреть на дождь. Было такое ощущение, что моего друга гложет какая-то тоска. Весь вид говорил об нечеловеческой усталости. Тилль смотрел на дождь и несколько раз глубоко вздохнул. Странно, но мне не показалось, чтобы он чувствовал себя неловко. Я ничего не могу поделать, когда меня «ловят» и начинают разговаривать во время игры. Но когда люди просто сидят и ничего не делают… Я не могу! Это действительно раздражает! Я точно ничего не смогу сделать в данной ситуации, хотя… Может успокоить его или поговорить? Или просто пуститься по течению и ждать манны небесной? Я вновь перестал играть. Было желание уйти, потому что Линдеманну, как правило, не нужно лишнее окружение, когда у него плохое настроение. Вдруг, он сказал: — Сыграй мне что-нибудь. Я был удивлен. Никогда не ожидал подобного от этого человека. — Что? Он повторил: — Сыграй мне что-нибудь. Пожалуйста. Тилль много раз слышал то, как я играю. Но всегда, оставался равнодушен к фортепианной музыке. После первого шока я попытался профессиональным тоном спросить, но вышло как-то застенчиво: — Ну, что ты хочешь услышать? Он пожал плечами. — Не знаю. Что-то красивое. Однако! Человек, который пишет стихи про огонь и ангелов, хочет услышать что-то прекрасное?! Что-то красивое, что-то красивое…да, трудно. Из-за нестандартности ситуации, все ноты буквально улетучились из головы. Я просто несчастно смотрел на фортепиано. Почему из нашей группы, именно я попадаю в странные положения? Прошло около минуты. Я просто смотрел на фортепиано. Были ли клавиши всегда настолько огромными? Кто додумался раскрасить их в черный и белый? Почему на сердце было ТАК тяжело? И вдруг мои пальцы сами начали нажимать на клавиши, создавая музыку. Бетховен — Лунная соната. Мне не доводилось играть это произведение долгое время, но я помню его прекрасно. Глаза сами закрылись, отдавая меня всего музыке. Звук заполнил мой разум и на какой-то момент, меня не было в этом мире. Я был далеко-далеко, где-то около океана; клянусь, что мог чувствовать запах соли и мокрый песок. Там было так тепло и так спокойно. Я открыл глаза. Я был на пляже, которому, казалось, не будет конца. Полная луна сияла на небе, сделав белую дорожку через темную бездну воды. Я видел волны, но не было никаких других звуков, кроме музыки, которая привела меня сюда. Это было потрясающе! Легкая эйфория не покидала всего моего существа. В этом мире существует лишь счастье и музыка… И я мог летать под красивым ночным небом… Осторожно сыграв последний аккорд, я бережно убрал руки с клавиатуры. Тилль сидел, обнявши себя руками, закрыв глаза. Неужели заснул? Нет, дыхание слишком часто. Был ли он в том же место, где и я? Возможно. Кто знает… Я бы не посмел спросить… Он, наконец, открыл глаза и… улыбнулся. На его лице было написано облегчение. Будто все мировые проблемы упали с его плеч. Тилль встал рядом со мной. Я посмотрел ему прямо в глаза. Повисла неловкая тишина… Затем он нагнулся и нежно поцеловал меня в лоб. — Спасибо тебе, Флаке. Спасибо тебе большое, — тихо прошептал он. Затем Тилль вышел из комнаты, оставив меня наедине с роялем. Дождь затихал, пока, наконец, совсем не прекратился. На заплаканную Землю, будто улыбаясь и ободряя, смотрело Солнце