Суженый

      Ночь заботливой подругой обняла мглистые небеса над дремучим, мрачным лесом, рассыпав на небе алмазы мерцающих звёзд.       Девичья фигура, облачённая в хлопковую вишиванку ниже колен аккуратно пробиралась сквозь заросли кустарника к реке. В одной руке — горящий факел, в другой — цветочный венок и свеча, подвязанная белой атласной лентой. Ноги в мягких плетеных босоножках утопали во влажной почве.       Ветки, словно мерзкие костлявые пальцы, цеплялись к одежде, а одна из них безжалостно хлестнула по лицу. Девушка приглушённо вскрикнула и провела ладонью по щеке, чувствуя под пальцами тонкую, налившуюся кровью ссадину, но лишь покачала головой и фыркнула.       Спустя мгновения вышла к берегу местной реки, распластавшейся на сотни верст. Она сняла босоножки и осторожно вошла в воду, кожей чувствуя как та покрывается мурашками и редкие волоски на шее встают дыбом.       А над мирной гладью иссиня-чёрной реки распластался тягучий туман, обволакивая всё вокруг. Изредка слышался тихий шёпот ветра, нежно колыхающий камыш и ветви древней ивы, а слабое течение уносило опавшую листву.       Треск сломавшейся ветки заставил девушку резко обернуться и застыть. Сердце пропустило удар, прежде чем замереть на мгновение и пуститься в галоп. Меж деревьев мелькнула тень, и суеверный ужас обнял естество.       Местные домыслы закрались в голову, но она лишь махнула рукой и зашла глубже туда, где вода доставала до бедра и дно становилось илистее.       От холода тело сотрясала мелкая дрожь. Девушка опустила на воду венец, подожгла свечу от скудного огня факела и прикрепила ту на сплетенное из нескольких веточек донышко. От венка медленно, не спеша начали разрастаться круги, постепенно становясь шире, а свеча причудливыми кляксами отражала медовый свет в тёмной бездне.       Девушка, стуча зубами, охрипшим от холода голосом произнесла:       — Суженый мой, ряженый, приди ко мне наряженный.       Она чуть оттолкнула венок от себя, наблюдая, как его подхватило течение. Огонёк свечи бодро трепыхался, но не потухал.       Аккуратно ступая и стараясь не споткнуться о камни на дне, она вылезла из воды, и ветер, ледяной, промозглый, проник до самых костей. Бедра, облепленные хлопком одежд, заныли, губы налились кровью, посинели, пальцы и без того костлявые, казалось, иссохли и превратились в окоченевшие коряги, с трудом держа факел.       «Балда. В лес поскакала, а укрыться чем от ветра не взяла», — корила она себя, медленно идя по берегу и наблюдая за венком, мирно скользящим по течению.       Босоножки в руке покачивались в такт шагам, ноги замёрзли настолько, что едва чувствовались. Она споткнулась, упала, начала жалеть, что пошла на поводу у подруг с этими глупыми гаданиями и ритуалами. Сейчас бы сидела дома и нежилась на тёплой перине, попивая ромашковый чай и слушая бабушкино ворчание, а потом и сказки.       Кругом стояла тишина — странная, мертвая: ни сверчков, ни сов.       Она взглядом проследила, как венок медленно прибился к берегу и ударился об земляной выступ. В немом изумлении, ужасе, восхищении девушка наблюдала, как к нему тянется изящная мужская рука в перчатке и аккуратно с грацией вытаскивает из воды.       Она застыла, бегая глазами по тёмной, высокой фигуре и безмолвно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Перед ней стоял мужчина, но из-за темноты она не могла разглядеть его черты. Лишь видела горделивый стан и величавую осанку, свидетельствовавшую о том, что мужчина — аристократ. Его рука медленно вынула свечу из венка и поднесла к лицу. Лик, будто выточен из камня: прямой с маленькой горбинкой нос, узкий гладкий подбородок, медные длинные пряди обрамляли его лицо, а слегка пухлые губы были плотно сжаты.       Яркие, светящиеся в темноте голубые глаза в немом удивлении взирали на неё. Они действительно святились, без преувеличения и это…пугало. Тёмный плащ, точно крылья летучей мыши, развевался на ветру, брюки прямого кроя струились по крепким, узким бёдрам и исчезали в голенищах начищенных до блеска сапог. Она никогда не видела таких мужчин.       — Что юная леди забыла в тёмном и опасном лесу в ночное время суток? — раздался тихий бархатистый голос с явным акцентом. Она бесцеремонно пялилась на мужчину и лишь спустя мгновения безмолвия поняла, что он ждёт от неё ответа.       — Я… Эм… Следовала традиции, — сказала она, заливаясь багряным румянцем под его пристальным, пугающим взглядом.       — Традиции? Что же это за традиции у твоего народа, раз леди бродит в лесу ночью одна? — мужчина изящно заломил рыжую бровь, крутя в руках венец, с которого начали осыпаться лепестки ромашек.       От чего-то у неё мурашки по коже бежали от него. Весь он, таинственный, недосягаемый, источал ауру мрака, опасности. Она почти ощущала это давящее чувство его власти, обволакивающее, завораживающее, но от того страшное, ужасающее. Словно стараясь защититься она обняла себя руками, отходя на шаг назад.       — Вы замёрзли? Вот возьмите, — он расстегнул на шее железные застёжки и протянул плащ, но девушка испуганно дёрнулась, отодвигаясь ещё дальше.       — Вы боитесь меня? — мужчина улыбнулся уголками губ, но глаза его были холодны. — Полно, миледи. Я лишь пытаюсь вас согреть.       Она сделала робкий шаг вперед, неуверенно забирая вещь себе. Ткань оказалась тяжёлой, плотной и колючей. Сразу видно — дорогая, явно сделана лучшими портными. Это ещё больше подтверждало догадку, что её ночной гость происходит из богатой семьи. Что он забыл в столь глухих местах?       Девушка дрожащими руками накинула на себя плащ, застегнув на шее. Да вот только тепла человеческого не почувствовала. Лишь морозный холод, словно вытащили изо льда. Её передёрнуло. Сразу вспомнились предостережения бабки о вурдалаках и упырях. Не зря ж в деревне все щебечут об исчезновении людей. И, в конце концов, не может же от человека веять могильным холодом?       — Так вы ответите на мой вопрос? — слегка улыбнувшись, поинтересовался мужчина.       — Какой?       — Традиции.       — Ах, вы об этом, — отмахнулась она, плотнее зарываясь лицом в одежду.       Пара пшеничных прядей упала на её лицо, загораживая обзор. От чего-то, хотелось как можно сильнее закрыться от него, пусть это и выглядело по-детски.       — На день Ивана Купалы незамужние девушки в полночь по воде пускают венок со свечой, приговаривая при этом ритуальные слова. Считается, что тот, кто найдёт венец и есть суженый.       Девушка зарделась от собственных слов, увидев его заинтересованный взгляд на себе. Она опустила голову ещё ниже, стараясь скрыть красные щеки. Как глупо получилось.       — Вот как, — задумчиво произнёс он. — Как вас зовут, милая леди?       — Мирослава.       — Мирослава, — тихо повторил мужчина, растягивая гласные, смакуя на языке её имя.       По телу от его голоса разлилась волна тёплой дрожи, когда она услышала, с каким придыхание он произносит её имя. Она никогда не придавала этому значение, какая глупость думать о том, с какой интонацией произносят твоё имя? Но почему-то сейчас это возымело очень большое значение.       — А вас? — робко вопросила она, поднимая взгляд.       — Вильгельм. Мне очень приятно познакомиться с вами, Мирослава, — мужчина бесшумно подошёл ближе, грациозно беря её руку и запечатлевая невесомый поцелуй на запястье.       Она вздрогнула от холода его губ и поспешила отстраниться, заливаясь краской. Никогда и никто не обращался с ней так. Но больше всего её удивил хлад его кожи.        «Как у покойника», — пронеслось в мыслях.       — Необычные способы у ныне живущих дев искать своего суженого, — улыбнувшись, обнажая ряд белоснежных зубов, заметил мужчина.       От его улыбки к горлу подступил комок страха — не доброй она была. Не предвещала ничего хорошего.       — А что вы делаете в лесу ночью? — пропустив его замечание мимо ушей, озвучила она, тревоживший на протяжении всего разговора, вопрос.       — Я живу в поместье, оно в чаще леса, вон на том холме, — он указал рукой на выступающий участок леса, где виднелось расплывчатое темное пятно. — Думаю, вы слышали о нём.       У Мирославы от его слов волосы дыбом встали, а слова застряли где-то в горле. Она охнула и отступила к дереву. Конечно же, она слышала о мрачном старом поместье, принадлежавшее жуткому и ужасному графу, приехавшему из далёкой Германии триста лет назад. О нём ходили страшные легенды, которые будоражили кровь и по сей день.       Одни говорили, что граф ест сердца детей; другие утверждали, что он пьёт кровь девственниц, оттого и сохраняет вечную молодость.       Отчаянные смельчаки посягали раз в несколько десятилетий на территорию имения, но поговаривают, что никто не возвращался. Таинственного хозяина мрачного владения никто никогда не видел ни триста лет назад, ни по сей день. Но были люди, которые близ деревни видели странного мужчину, будто призрака — ни один не мог разглядеть его лица. В деревне ходили слухи, что и вовсе там никто не живёт, а все эти страшные легенды лишь глупый вымысел, чтобы пугать детей. Откуда на Проклятом холме (так прозвали в народе территория имения) взялось поместье неизвестно, будто и вовсе из воздуха появилось.       Мирослава сама никогда воочию не видела таинственного владения легендарного графа и сейчас лишь могла дивиться, как приходя раньше на речку, не замечала его за деревьями.       — Вы тот самый граф, что приехал из Германии триста лет назад? — девушка прикусила язык, понимая, что сморозила сущую глупость.       Она услышала мелодичный смех мужчины и могла поклясться, что никогда не слышала звука приятнее для своих ушей. И он был… искренним. Таким задорным, весёлым, живым, что абсолютно не вписывалось в мрачную и холодную ауру.       — Ой, простите… Я… думаю, вы в знаете, что в деревне ходят слухи об этом поместье. Многие поговаривают, будто там живёт страшный и жестокий граф, который на завтрак, обед и ужин есть сердца детей, — она нервно усмехнулась, а в голове уже планировала свой побег, глазами ища, чем можно защититься.       — А как считаете вы? — мужчина приблизился ещё на шаг, становясь почти вплотную.       — Я никогда не задумывалась об этом, — она чувствовала его тёплое размеренное дыхание на своём лице, не смея поднимать взгляд, смущаясь от этого ещё больше. Казалось, она покраснела до кончиков ушей. От подобной близости дыхание спёрло, а сердечный ритм заметно ускорился.       — Так вы не верите в это?       — Не то, чтобы не верю… Я считаю, что это сущие глупости.       — Отчего же? — казалось, он искренне удивился.       — Таинственный трёхсотлетний граф, который есть сердца младенцев и пьёт кровь девственниц, чтобы не стареть? Разве это не глупости?       — Люди никогда не начинают говорить просто так. Вы так не думаете?       — Я считаю, что если и жил там кто-то, то этот некто уже давно скончался, и поместье пустовало до недавнего времени, — пожав плечами, ответила девушка.       — Что же, вполне разумный ответ, — мужчина хотел было что-то добавить, но услышал тревожные возгласы со стороны леса — к ним кто-то приближался.       Мирослава, заслышав знакомые голоса, встрепенулась, вытянув голову, пытаясь рассмотреть в кромешной темноте знакомые силуэты. Она облегчённо вздохнула — видимо, бабка послала охотников из деревни.       — Думаю, нам пора прощаться. Но я уверен, что это не последняя наша встреча, — Вильгельм подался чуть ближе, наклоняясь к девушке.       Мирослава в пугающем ожидании наблюдала, как мужчина неминуемо сокращает расстояние между ними. Мгновение и ледяные губы мягко припали к её разгорячённым устам, запечатлевая лёгкий поцелуй, который заставил девичье сердце биться с ускоренной силой. Его губы были чуть шершавые, может слегка обветренные. У неё подкосились ноги и, если бы не сильная мужская рука, подхватившая её за талию — она бы непременно упала.       Как из толщи воды она слышала торопливые шаги и знакомые голоса, окликающие её.       Мужчина с неохотой оторвался от податливых девичьих уст и, не дав девушке опомниться, обернулся в летучую мышь, скрываясь за ветвями многовековых деревьев.       Мирослава, открыв глаза в ступоре начала осматриваться в поисках таинственного мужчины. Она развернулась вокруг своей оси, но… ничего. Лишь пустота и непроглядная тьма — он будто испарился. Девушка дотронулась до губ — те пылали.       Голоса всё приближались и приближались, и наконец, несколько мужчин, держа в руках ружья и факелы, вышли к берегу, сопровождаемые её бабкой.       — Вот несносная девчонка! Поплелась одна в лес! — начала бранить седовласая старуха, хватая ту за руку и волоча за собой. — Говорила ведь, сиди в доме! Ан нет, упрямая девчонка! Ух, я тебе сейчас дома трёпку-то задам!       А Мирослава будто бы и не слышала её гневных тирад. Она все также, прислонив пальцы к губам, пыталась воспроизвести сладостный и такой мимолётный поцелуй в памяти. Ей было уже начало казаться, что всё это лишь плод её разыгравшегося воображения, но плащ, накинутый на хрупкие плечи, подтверждал судьбоносную встречу.       Вильгельм, сидя в кресле у камина, с наслаждением попивал кровь из резного кубка, планируя вторую встречу со своей невестой и последнюю с её родными.