Обман

      Мертвую тишину северной ночи разрывал яростный ветер, словно бешенный пес, сорвавшийся с цепи и рвущий свою жертву на мелкие кусочки. Он то завывал, поднимаясь вверх по крутым горам, то ревел словно медведь, спустившись в ущелья. Луна молча взирала на это бесчинство, будто стараясь прислушаться к песням и болтовне, доносившейся сквозь высокие, узкие окна огромного бревенчатого зала, устроившегося на одной из круч, над маленькими черными домами поселения в ложбине. Людей, собравшихся там, совсем не тревожила непогода, скрытая от них толстыми стенами и высоким потолком, окутанным дымом от костров. Зал был полон и утопал в яствах и меде. То тут, то там доносилась пьяная речь, смех и восхваления нового конунга.       Под веселую песню флейт и барабанов молодой даритель колец Рауд вел беспечные речи со своими ярлами и их дамами. Особенно при общении с молодыми девушками, отцы которых так и норовили познакомить их, его глаза излучали блеск, словно два изумруда, а прекрасная улыбка не сходила с его тонких губ. Раскрасневшийся от жара костров из ям, он то и дело вскидывал голову, убирая со лба кудрявые пряди огненно-рыжих волос.       Рауд не мог похвастаться воинским телосложением и, не скрывая, говорил, что предпочитает владению мечом грамотную тактику. С детства они со страшим братом были как противоположности друг друга. Асбьёрн считался знатным воином и за свой небольшой век уже одержал множество битв, в том числе и дававшихся тяжелыми усилиями. Он имел гриву светлых волос, голубые глаза отца, широкий нос и так же, как и младший брат, пользовался популярностью у женщин, которая нередко становилась предметом драк. Несмотря на это, Асбьёрн имел широкую душу и доброе сердце, что сыграло не последнюю роль в событиях предшествующих нынешнему пиру.       Новость о том, что конунгу Гудрёду, справедливому и храброму правителю этих северных земель, явилось видение бога Одина, за сутки облетело все близлежащие деревни и хутора. А видение то было по истине божественного происхождения, ибо не прошло и недели, как конунг Гудрёд скончался от неизвестной хвори. Как рассказывал он, Один снизошел к нему во сне и объявил, что тот должен немедленно передать борозды правления своему сыну Рауду, младшему, а не старшему, как того требовали правила, а Асбьёрн не должен противиться тому, ибо это божья воля и ждет его другая судьба. Гудрёд был поражен яркостью и ясностью видения, а посему сразу же при пробуждении велел послать за своими танами и при всем совете сделал объявление.       Рауд, как бы он ни мечтал стать конунгом, сразу же воспротивился, однако идти против слов отца не мог. Асбьёрн же так же, как и отец решил, что на то воля божья и на тинге, при всех собравшихся отказался от титула конунга в пользу младшего брата, чем вызвал множество как восхвалений его покорности и праведности, так и осуждение его слабовольности.       Так или иначе, спустя несколько дней Гудрёд умер в ненастную ночь, а Рауд под тенью печали принял титул, боясь противиться воле богов. И вот, спустя несколько дней после сожжения тела Гудрёда на его драккаре и проведении сьюнда, молодой конунг собрал своих людей и, как того требуют традиции, устроил пир, произнеся при этом длинную и печальную речь, восхваляющую своего покойного отца.       Асбьёрн же лишь еще раз при всех объявил, что не станет претендовать на место своего брата и что он очень рад и одобряет выбор богов, ибо любит своего брата и верит, что он будет таким же достойным правителем, как и Гудрёд.       И вот уже третий час длился пир, и гости уже успели изрядно опустошить запасы меда, а трэллы беспрестанно подкидывали все новые дрова для румянящихся на огне туш оленей, кабанов, кроликов, кур и гусей. Конунг Рауд уже устал принимать как поздравления, так и соболезнования, а потому под прикрытием выступления одного из пьяных танов проскользнул в коридор, примыкающий к залу, и вышел на большой балкон с резными перилами. Ледяной ветер с острыми солеными брызгами вмиг развеял воспоминания о жаре зала. Поддавшись его жестокому порыву, Рауд подставил лицо, желая смыть с него румянец. Несмотря на благодарные речи и дружелюбные улыбки, которыми он осыпал окружавших его в зале людей, на душе у него было не спокойно. Однако тяжесть ту никто не мог разделить с ним, ибо была она не из-за смерти отца. Груз другого рода лежал на его плечах.       С детства мечтал он стать конунгом, однако ж, родившись вторым, у него почти не оставалось на то шансов, поскольку даже после смерти старшего брата, трон бы перешел к детям первенца. Отца же своего - хотя и не мог он отрицать, что при правлении Гудрёда народ жил не плохо, - Рауд не любил, потому что всегда потакал он прихотям Асбьёрна и мало внимания уделял ему.       Однажды, во дни своих очередных скитаний, набрел Рауд на дом колдуна. Едва преступил он порог, как старик тут же пообещал, что поможет тому стать конунгом. Опьяненный этой мыслью Рауд тут же согласился на условия колдуна, пообещав тому отдать одного из двух своих сыновей, которых предрек ему старик. И вот, по прошествии трех дней после возвращения царевича домой, Гудрёду было ведение, и, пораженный силой колдуна, Рауд словно не хотя принял титул, а затем набросил на себя маску печали, когда отец его умер.       Конечно, обретя вдруг то, о чем он даже перестал мечтать, Рауд был несказанно рад. Множество новшеств он уже продумал, много себе напредставлял, однако с каждым днем цена, которую ему назначил колдун, начинала ему казаться все более несоизмеримой. Все больше думая об этом, он все меньше был готов платить. Незадолго до дня, на который был назначен пир, Рауд принял решение не выплачивать огромную цену и просто покончить со старцем. Конечно, он боялся, что не совладает с колдуном, именно поэтому он подготовил своих самых лучших воинов, сказав им, что они должны убить того во что бы то ни стало и что от этого зависит как их жизни, так и жизни их родных. Хорошенько припугнув добрых воинов, Рауд тайно послал их и вот уже более чем сутки ничего о них не слышал. Он успокаивал себя тем, что на улице бушует непогода, что путь им предстоял длинный и что борьба с колдуном могла занять время, однако же волнение с долей страха все более в нем возобладало.       Стоя на обледенелом балконе и уже начиная дрожать от холода, он продолжал всматриваться в черную даль, то ли надеясь увидеть воинов, то ли озлобленного колдуна, и от того глаза его из драгоценных изумрудов превратились в щелки с зеленым едким огнем. Ему не хотелось возвращаться в наполненный пьяными мужчинами и развратными женщинами, задымленный зал. Он никогда не любил подобные собрания, однако не проводить их было нельзя.       Очередная волна дрожи прошла по его телу, и Рауд, запахнувшись в меховой плащ, повернулся. Он прошел обратно в зал, но лишь за тем, чтобы убедиться, что его отсутствие никто не заметил. Гости были уже достаточно пьяны, чтобы больше не нуждаться в поводе выпить еще. Также незаметно молодой конунг проскользнул в другую дверь и оказался перед дубовой лестницей. Добравшись до своих покоев он приказал одному из трэллов разжечь огонь, глядя тем временем в узкое окно. Как только теплый желтый свет от камина заплясал на деревянных стенах, ему как будто стало не так страшно. Едва сел он на резную кровать убранную шкурами коз и волков, как дверь неслышно отворилась.       - Думал, что твоего отсутствия никто не заметит? – в комнату вошел Асбьёрн.       - Видно, только одному человеку удалось это сделать, – улыбнулся Рауд.       - Лишь из-за того, что я не упился медом как остальные. Не обижайся брат, я рад что ты стал конунгом, но внезапная смерть отца никак не дает мне покоя.       - Тебе не за что просить прощения, я подавлен не меньше тебя. К тому же этот титул. Я не готов носить его и не заслужил.       - Ох, Рауд, – Асбьёрн сел рядом, – если бы все конунги были так скромны, – он улыбнулся.       Ветер за стеной завыл пуще прежнего.       - Я вижу в твоих глазах глубокую печаль, ты должен воспрянуть духом, твой народ будет ждать этого.       - Этот народ, Асбьёрн, еще неделю будет просыхать после сегодняшнего пира.       - Да, отец избаловал их, закатывая такие… – договорить Асбьёрн не успел, очередной порыв ветра с силой ударил по крыше крепости, грохоча каплями по бревнам.       - Погода сегодня словно негодует.       Рауд отвернулся и посмотрел за окно. Асбьёрн молчал. Повернувшись к нему, новоиспеченный владыка северных земель заметил пугающие изменения, происходившие с его братом. Голубые глаза его вдруг сделались словно из синего стекла, глядящие куда-то в пустоту перед собой, а вся поза его выражала то ли болезненное напряжение, то ли готовность к немедленной атаке.       - Асбьёрн, – осторожно позвал Рауд.       Брат не ответил. Страх, всюду преследующий провинившегося человека, тут же окутал Рауда. Он вскочил с кровати, но не успел сделать и несколько шагов, как Асбьёрн прыгнул за ним, да с такой быстротой, на кою не способен обычный человек. Он схватил его, прижав руки к телу и повернув к нему пустой взгляд.       - Брат, прекрати, – крикнул Рауд, стараясь заглушить проскальзывающие нотки ужаса.       Асбьёрн не слышал его просьбы. С тем же, ничего не выражающим взглядом, он сорвал с брата узкий ремень для кинжала. Расписные ножны с вставками драгоценных камней с грохотом упали на пол. Рауд оцепенел от страха. Он был намного слабее брата, и, даже если бы тот был в себе, он бы с ним не справился, тем более сейчас, когда казалось с молодым царевичем не справиться и дюжина воинов. Звериной хваткой вцепился он в изящные, почти женские запястья брата, и, выкрутив руки за спину, завязал на них узел из ремня. От внезапной боли Рауд вскрикнул, однако же это никак не повлияло на Асбьёрна.       - Асбьёрн, прошу тебя, остановись! – уже не пытаясь скрыть паники вскричал плененный конунг.       Он попытался высвободить руки, однако узел завязанный воином разорвать было сложно. Асов медведь повалил младшего брата на шкуры, больно ударив о деревянный обут кровати. Он снял собственный широкий ремень из телячьей кожи и, прежде чем брат успел сказать еще хоть слово, закинул его тому на лицо, перевязав рот так, что пленнику оставалось только взвывать и мычать.       По-прежнему молча и не видя ничего перед собой, Асбьёрн принялся разрывать дорогие одежды, не обращая никакого внимания на рыдания и полные слез глаза брата. Оставив его почти полностью обнаженным, он прижал его лицом в меха и навалился на него сверху.       Сдавленные крики Рауда немного стихли от того, что Асбьёрн прижал его грудью к кровати. Его горячие слезы непроизвольно текли по красным от стыда и унижения щекам. Он не мог поверить в происходящее. Все его тело пробила дрожь, когда брат ненароком дотронулся до его обнаженной плоти. Рауд начал задыхаться, а ремень перевязывающий его рот сильно давил на челюсть. Боль и страх казались ему чудовищной величины, пока брат не прижался к нему собственной горячей плотью.       Не поддающаяся описанию, ледяная волна ужаса накрыла Рауда. Он взвыл словно волк раздираемый медведем, когда чудовищная боль пронзила всю область ниже живота. Из глаз вновь брызнули слезы, а по всему тела прошла судорога от не выносимой боли. Вертясь на кровати, словно на огненной плите, на несколько секунд Рауду удалось увидеть лицо брата. От этого жуткого, стеклянного - словно глаза покойника - взгляда, сердце его сжалось, причиняя новую боль. Асбьёрн смотрел перед собой не видя ни комнаты, ни брата, ни того, что он делает.       Очередной душераздирающий крик поглотил кожаный ремень. Рауд закрыл глаза, и лишь вспышки все новой и новой боли не давали его измученному сознанию провалиться во тьму. Все происходящее стало ему казаться кошмарным сном. Этот запах дыма и меда, прикосновение шкур к голой коже, все учащающееся дыхание брата, и эта дикая боль. Он чувствовал каждое движение Асбьёрна, чувствовал, как горячая кровь струйками стекает по внутренней части его бедер, как ногти его насильника все глубже впиваются в кожу на груди.       Когда Асбьёрн стал двигаться с совершенно бешенной скоростью, Рауд завыл вновь, но на этот раз его вой был куда слабее, с перерывами на глухое рыдание. Но вот, с последним и самым глубоким ударом, тело Асбьёрна обмякло, и он медленно слез с кровати. Рауду показалось, что прошло несколько минут, прежде чем брат сорвал с его рук и лица ремни. Он дрожал всем телом, продолжая лежать ничком на кровати и тихо плакать. Он был не в силах встать или хотя бы поднять голову и посмотреть на брата, чтобы вновь встретиться с пустым взглядом его светящихся глаз.       Боль постепенно превращалась в тупое пульсирование, лишь немного утратив свою силу. Его белая кожа на ногах и груди была в пятнах и подтеках крови, рыжие кудри спутались.       Рауд все еще продолжал всхлипывать, когда неожиданно, совсем рядом услышал спокойной, немного усмехающийся мужской голос.       - Хорош ли тот конунг, кто не держит своего слова?       Еще одна волна страха накатила на Рауда, он приподнял голову и сквозь полные слез глаза попытался разглядеть темную фигуру, стоящую у кровати.       - Думаю, урок от своего брата запомнится тебе на долго.       - Ты, - только и смог прошипеть Рауд, узнав колдуна.       - Такого обращения с собой я не потреплю, мой конунг. Мои условия изменились. Либо ты отдашь мне обоих своих будущих сыновей, либо твой брат узнает всю правду, и тогда, боюсь, то что произошло сейчас, покажется тебе любовными ласками.       Рауду удалось разглядеть стоящего рядом с колдуном Асбьёрна, голова его была опущена, а грудь мирно вздымалась так, как будто он спал.       - Ваш ответ, – потребовал колдун, хищно сверкая глазами и ухмыляясь. – Только учтите, в этот раз я обмана не потерплю.       Боль и отчаяние сковали грудь молодого правителя. Зажмурившись, он будто вновь почувствовал все то, что с ним только что произошло.       Так и не открыв глаза он прошептал одними губами:       - Согласен.