Часть 1
24 июля 2016 г., 16:16
Ей не нравилось своё имя — оно означало слепоту, а сама она видела всё слишком хорошо. Прошло больше месяца, как её след для них всех затерялся, хотя она не уверена. Она забыла о времени и ждёт. Бастард с желтоватой кожей, тонкими музыкальными пальцами и длинными вьющимися волосами, цвета вороньего крыла теперь может стать тем, кем пожелает. И станет, ибо знает себе цену. Сесилия жалеет только об одном — она единственная знала, что брат кашляет кровью, он никому не признавался, а она не успела сообщить отцу.
***
1541 год, август, Стамбул
Ей сразу же вспомнился тот самый сон, в котором она видела статную, редкой красоты женщину с огненными волосами. Но тогда девушка смогла выцепить очень мало, сейчас же — разглядеть все черты её румяного лица; платья, в которое был обёрнут её тонкий стан; великолепно сделанную диадему на голове и тонкие пальцы, казалось вот-вот сломающиеся под весом громоздких перстней с драгоценными камнями. Сесилия так и сидела в её ногах, запрокинув голову, и бесцеремонно рассматривала султаншу. Та смотрела на неё так снисходительно, что девушка даже хотела фыркнуть в знак того, что не нуждается в чьих-либо подачках. — Как твоё имя, хатун? — наконец, мягкий голос размыл тишину, словно волна песочную гладь. — Сесилия Веньер-Баффо, — отозвалась девушка, тихо сглотнув от возникших ассоциаций с прошлой жизнью. — Кем ты была до попадания в гарем? — Мой отец принадлежит к одной из знатнейших семей в Венеции. Рыжеволосая ухмыльнулась, однако, сделала это с такой добротой, что Сесилия, приподняв брови, тут же поспешила перевести дух, дивясь грациозности и шарму собеседницы. — Ты очень красивая, — нарочито оглядывая её с ног до головы, произнесла султанша. — Эти блестящие глаза и красивые переливающиеся волосы свели с ума многих мужчин, я уверена. — Это все отблески вашего платья и украшений, Хюррем Султан, — девушка, наконец, смогла вспомнить имя главной женщины Османской Империи, чем тут же воспользовалась. Слова вызвали у Роксоланы смешок, однако она тут же совладала с собой, сжав розоватые, мягкие губы. Несколько дней назад эта девчонка выбежала прямо перед ней, чуть не сбив с ног и причитая что-то на непонятном ей языке. В начале это немного напугало султаншу, но уже вечером, вспоминая произошедшее за день, она вспомнила и о наложнице, сравнив её с собой в первые дни пребывания. Тело состоит из отчаяния, тоски и безысходности, которая в конечном счёте выливается в необдуманные, сумасшедшие действия. — Прошу, разрешите мне сказать, — Сесилия, поняв, что строптивость пора унять, пока перед тобой витает неосязаемая новая жизнь, решила взять все в свои руки. — Говори, — Хюррем махнула рукой, параллельно потянувшись к стаканчику, одиноко стоящему на столике рядом. Девушка положила руку в глубину серого платья — символа новоприбывшей рабыни — и вытащила небольшой свёрток под удивлённым взглядом женщины. Заботливо разложив его, она представила небольшой, таинственный чертёж и протянула собеседнице. — Султанша, это карта расположения звёзд, они показывают будущее. Мне они рассказали, что меня ждёт прекрасное будущее, достойное моего воспитания и ума, — улыбнулась венецианка, приподняв подбородок в подтверждения своих слов. — Что же ты хочешь этим сказать, Сесилия? — разглядывая закорючки, задумчиво спросила Хюррем, прищурив глаза. — Я хотела бы попасть в гарем шехзаде Селима, — кивнула головой девушка и нагло уставилась на султаншу. — Ты думаешь, что одна такая? — Нет, но я, в отличие от других, сделаю его счастливым. Роксолана громко прыснула, повернув голову в сторону Босфора и дивясь дерзости девчонки. Будь она в плохом настроении, то уж точно бы сослала в Старый Дворец, но сегодня ей нравилась правда, выходившая из уст этой черноволосой хатун. Можно сказать, что в девушке горит тот же огонь, что и в ней самой, однако та ещё не сделала ничего, вызвавшего бы восхищение, да и через сколько бед надо пройти, чтобы он не потух. — Ты готова изменить свою жизнь? Готова пройти через множество печалей и невзгод? Эта дорога выткана из страхов и постоянной борьбы за жизнь, — прошептала Хюррем, в полуобороте разглядывая собеседницу и проверяя её реакцию. — Я готова, султанша, — смиренно ответила Сесилия, склонив голову. — Отныне твоё имя, — женщина снова оглядела девушку, плотно сомкнув губы в раздумьях, но вскоре резко вскинула подбородок. — Нурбану, что значит «принцесса света». — Пока я — лишь отблески вашего милосердия, султанша, — смущённо произнесла венецианка и поцеловала край подола Роксоланы.***
1534 год, июнь, Венеция
— Много не говори, лучше молчи. Не сутулься, не груби этой женщине, и не ходи, я умоляю тебя, вскинув голову — чего ты не видела на небе? — вот и все наставления, что получила от матери, Виоланты, девятилетняя синьорина Баффо перед отправлением на Парос.***
1541 год, сентябрь, Стамбул
— Веди себя сдержанно, усмири свой нрав, — сверля глазами венецианку, прошептала калфа. Смотря под ноги, Нурбану-хатун шумно выдохнула. В левой руке она крепко сжимала золотую карнавальную маску, добытую и впрямь каким-то чудом. Белое платье, расшитое серебром, символизирует чистоту, но кажется безмерно тяжелым, словно девушка тащит на его широких полах чьи-то грехи. Тяжелые дубовые двери покоев со скрипом открываются, и Нурбану спешно надевает маску — руки предательски дрожат. Девушка преодолевает нахлынувшее желание сорваться с места и убежать. Сесилию с ранних лет учили добродетели, а через несколько минут она обязана отдаться чужому человеку, делать вид, что всё это — совершенно в порядке вещей. Неуверенный шаг вперед делает Сесилия, но Нурбану расправляет плечи. Она имеет право на большее, чем-то, чего была лишена. Совсем немного, и другая жизнь полностью вытеснит всё, оставшееся от прежней. Главное, чтобы голос не сломался. Он сидел перед ней таким же, каким венецианка запомнила его при их первой встрече: рыжие волосы, блестящие, внимательные глаза, тонкие губы. В этот момент мужчина был так похож на свою Валиде, что тут же воззвало к её совести. Остановившись в середине покоев, загадочная незнакомка приподняла подбородок, впишись взглядом в Селима. — Кто ты такая? — оглядывая стройную фигуру, обёрнутую в манящую, полупрозрачную ткань, немного грубо спросил он. — Отныне ваша преданная и любящая хатун, — томно прошептала девушка, направляясь к собеседнику. Медленными, размеренными шагами, она начала обходить его, разглядывая со всех сторон и словно примеряясь к хозяину дворца. Сейчас её мозг забыл обо всех наставлениях дальновидной калфы, сконцентрировавшись на объекте соблазнения. Он, кстати, подавно не сопротивлялся, нацепив лёгкую ухмылку и наслаждаясь происходящим. — Скажите, шехзаде, вы верите в судьбу? — оказавшись прямо напротив него, незнакомка замерла. — Кому как не мне верить в неё? — блеснув глазами, мягко ответил Селим, положив свои руки на колени. — Вы бы хотели увидеть моё лицо? — лицо собеседницы стало крайне серьёзным, ведь от ответа в прямом смысле зависела её дальнейшая судьба. — А как думаешь ты? — он повелся на игру, что дало венецианке повод ощутить новый прилив манящей уверенности. — Как только я сниму маску, я стану повязана с вами, а вы со мной, шехзаде. Когда-то меня звали другим именем, но это все осталось в прошлом. Если вы сейчас примете меня, то благодаря вам я обрету новую жизнь, стану вашим лучом света. Блестящие янтарные глаза выжидающе следили за движениями собеседника, надеясь в глубине на то, что все пойдёт так, как представлялось им, будучи ещё вчера окутанными сном. — Как твоё имя? — нарушил тишину голос Селима, в нетерпении заерзавшего на краю кровати. — Нурбану, — проникновенно ответила венецианка. — Ты смогла удивить меня, хатун, — ухмыльнулся хозяин дворца, съедая глазами свою наложницу. — Ни одна девушка ещё не была так дерзка со мной, не боишься? — Боюсь. Боюсь, что вы огорчите меня тем, что не будете добры ко мне. — Обещаю, что буду. — Обещаете? — приподняла брови собеседница, опустив подбородок. — Обещаю, Нурбану, — уверено кивнул головой шехзаде и протянул руки к ней. Девушка медленно поднесла руки к лицу и, придерживая маску, сняла её так же аккуратно, как и прощалась с прошлым. В знак своего восхищения красотой венецианки, мужчина растянулся в сладкой улыбке, вглядываясь в глаза, полные живого интереса, и пухлые, розовые губы. Сегодня она нравилась себе даже больше, чем тогда в зеркале дома, ещё на Паросе. Быстрыми шагами Нурбану оказалась рядом с Селимом, обхватив руками его бледное лицо. Он властно притянул её к себе, обжигая горячим дыханием. Перед глазами вдруг пронеслись самые бессвязные картины, люди, о коих она и думать забыла. Дыхание сперло, девушка зажмурилась. И это она имела смелость уверять себя, что готова к изменениям, что без страха пройдет сквозь эту ночь. Снова дрожь по всему телу, дрожат руки. Теперь это замечает не она одна. Столько лет она цеплялась за жизнь, пытаясь отвоевать хоть каплю её расположения к себе. Сейчас же девушка была рада забыться, хоть раз ощутив себя желанной там, где она сейчас находится. Будущую частицу высокого общества, её готовили к наслаждению высокодуховными чувствами, прививали целомудренность. Видели бы они все сейчас их вечно маленькую Сесилию, полностью отдавшую себя низменным порывам.***
1534 год, июль, о. Парос
Сесилия поняла, что заблудилась. Дом, к счастью, просторен, но в коридорах было легче потеряться, чем куда-то дойти. Заметив, что одна из дверей открыта, недолго думая, шурша полами тёмно-синего платья, проскользнула внутрь. За широким письменным столом сидел тщедушный юноша с непомерно длинным, как показалось девочке, носом, делавшим его похожим на птицу. Он был слишком погружен в чтение, чтобы заметить её. И Сесилия не могла этим не воспользоваться. Подкралась бесшумно, как умела. — Ты кто? Хозяин комнаты вздрогнул от неожиданности и чуть было не уронил свою книгу. Внимательно всмотревшись в лицо гостьи, произнес: — А ты? — Сесилия Оливия Баффо, — она вздохнула, едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза. Взрослый, а отвечает вопросом на вопрос. Сами же говорят, нельзя так! — Андре Веньер, — отрекомендовался человек-птица, озадаченно посмотрев прямо перед собой. — Как хорошо! Я уже подумала, ты дрозд.***
1543 год, октябрь, Конья
К своему великому сожалению, она уже не чётко помнила слова повитухи, в один день обрадовавшей ее прекрасной вестью. А ведь девушка должна бы отчаянно лелеять то счастье, что поселилось в ней тогда. Ровно как и все наложницы в гареме она молилась о рождении шехзаде, укрепившем бы её положение в гареме. Ночью Нурбану засыпала с изнуряющей мыслью о том, что будет, если внутри неё растёт дочь, а главное — как к этому отнесётся Селим. Утром же, отгоняя все плохое, она зачитывалась книгой, пытаясь привыкнуть к новому, доселе неизвестному ей языку. Все чаще венецианка думала о брате, оставшемся в плохом состоянии на острове. Совсем недавно он приснился ей, печально оглядывая с ног до головы и бормоча, однако она не расслышала его или просто не захотела. Он не был с ней с детства, не знал то, что творится внутри неё, несмотря на это между ними была та самая братско-сестринская связь, что создавала ощущение невидимого щита. Интересно, переживал ли он за неё? Оплакивал ли? Пытался ли найти? Остановив взгляд на тарелке с лукумом, Нурбану замерла, пытаясь разобраться в бушующем потоке мыслей. Что, если написать Андре? Селима-то она уговорит разрешить ей отослать письмо на Родину. Но стоит ли? Несколько месяцев назад девушка пообещала себе забыть о старой жизни, стереть её. Только сейчас, ведя размеренную жизнь, она поняла, что просто бежала от себя, надеясь таким образом облегчить душевные терзания. А что, если просто написать? Может быть, выговорившись на бумаге, ей просто будет незачем продолжать переживать об этом. Ведь не обязательно отсылать письмо. Встав с дивана, она подошла к столику и взяла пергамент, чернила и перо. И вот место для изложения мыслей прямо перед ней, ожидает момента, чтобы ощутить частичку чей-то жизни. Нурбану капризно свела брови, поняв, что переоценила собственную силу духа. С одной стороны, ей так много хотелось рассказать, но, с другой стороны, каким образом она должна оформить произошедшее? Если написать, как она скучает, то поселит в сердцах родственников тоску и печаль, а если то, как ей хорошо, то даст понять, что её похищение — избавление от их давления. Хорошо, листков ещё много, можно сделать пару проб. Кроме того, всегда можно перекатить это занятие. Девушка аккуратно макнула перо в чернильницу и осторожно занесла его надо бумагой. В следующие несколько минут её рука резво бегала по бумаге, переодически опуская в краску. «Мой незабвенный брат, спешу тебе сообщить, что я в добром здравии. После моего похищения я попала в Стамбул — сердце Османской Империи в гарем султана Сулеймана. Там меня ожидали тяжёлые дни, полные тоски по дому, однако, вскоре Бог послал за моё терпение прекраснейшую из женщин, после моей матери — Хюррем Султан. Она дала мне новое имя — Нурбану, что значит „принцесса света“. Нет более Сесилии, что тебе когда-то посчастливилось знать. Фортуна мне улыбнулась, и я стала частью гарема прекрасного принца Селима, подарившего мне свою нежность и любовь. Также хотела обрадовать тебя вестью о том, что ты вскоре станешь дядей, так как я ношу под сердцем частичку великих османов. Как поживаешь ты? Как отец и моя мать? Все ли хорошо? Не беспокойтесь за меня, так как я ещё обязательно прославлю нашу Родину, став великой султаншей. Не оплакивайте меня, не грустите и отпустите так же, как я отпускаю своё прошлое. Нурбану. „ Ей так хотелось приписать несколько добрых слов, однако побоялась мысли о возможной слабости с её стороны, заставив закончить письмо. Положив перо на край столика, девушка откинулась на спинку дивана и прикоснулась руками к еле заметному животу. Плотно сжав губы, она сидела в растерянности, словно ребёнок, случайно разбивший вазу. Лишь в эту секунду венецианка поняла, что обязательно отправит письмо, так как держать в неведении семью станет её огрехом, трещиной на совести. По щеке предательски потекла слеза, вскоре упав на фиолетовое платье. И все же стоило просто почитать книгу…***
1544 год, январь, Стамбул
Положив свою маленькую, бледную ладонь на живот, женщина опустила глаза, словно все ещё не могла поверить, что через несколько месяцев получит новое звание. Хорошо бы совместить приятное с полезным, оказавшись с первым криком младенца султаншей, однако стать матерью было все же важнее. Она ещё помнила себя маленькой девочкой, в чьих волосах терялся ветер, а внутри царила беззаботность и вера в счастливое будущее, казавшееся таким недосягаемым. Знала бы черноволосая Сесилия тогда, что прошлое и будущее окажутся так далеко друг от друга, заставляя её по несколько раз вспоминать, кто она есть. — Как ты себя чувствуешь, Нурбану? — участливо спросила Хюррем, склонив голову набок и с улыбкой наблюдая за хатун. — Благодарю вас, Валиде, — венецианка кивнула, положив вторую руку на живот. — Слава Аллаху, все хорошо вашими молитвами. — Я рада этому, — султанша сцепив пальцы, горделиво выпрямилась, радуясь ответу. — Расскажи мне вот что. Как вы поживаете в Конье? Нет ли проблем? — Мы относительно недавно прибыли в санджак, поэтому Шехзаде Селим все ещё осваивается. Он очень ответственно подходит к любому делу: целыми днями сидит за бумагами, встречается с пашами, иногда выходит в народ. Вы бы им гордились. Женщина немного смутилась, произнеся последнюю фразу и побоявшись, что позволила себе лишнее. Однако рыжеволосая слушала её так внимательно, боясь пропустить какую-нибудь маленькую деталь, не снимая благоговейную улыбку. Нурбану всегда была рада видеть свекровь в хорошем настроении, поэтому старалась приносить только хорошие вести. Ей нравилась эта непосредственность, мелькавшая в улыбке уже немолодой султанши. С того судьбоносного дня прошло чуть больше полгода. За это время маленькая, но до дрожи уверенная в себе хатун смогла завоевать внимание Шехзаде диковинными для него танцами, смешными речами и проницательностью. Благодаря своей прошлой жизни, ставшей словно подготовкой для её будущего: она была умна, внимала всей информации, проходившей мимо её ушей, любознательна и жадна до нового и неизвестного ей доселе. — Извините за мой вопрос, Валиде, но нам так внезапно пришлось приехать в столицу. Неужто повелитель чем-то недоволен? — осторожно поинтересовалась женщина, заставив собеседницу удивлённо приподнять брови. — Не думаю, — Хюррем сделала короткий глоток из золотого стаканчика и, поставив его обратно, всем корпусом повернулась к ней. — В нескольких городах вспыхнули волнения в связи с появлением неверных мятежников. Нужны определённые предосторожности дабы не допустить их расхождения по всей империи. — Это так серьёзно? — Нурбану тут же обхватила живот покрепче, изобразив на лице крайнее беспокойство. — Не думаю, что настолько, однако, разговор все же не помешает. Да и ты разве не рада вернуться в дворец уже в другом статусе? Вскоре после того разговора венецианка получила возможность вкусить новую жизнь. Ей нравилось повторять про себя имя, означающее ‚принцесса света‘. Ещё недавно она была ‚слепая‘, а теперь видит все: ужасы и несправедливости жизни, дорогое милосердие, пожирающий все на пути страх, сладкую надежду. Нет более дерзкой и глупой Сесилии, не знающей своего места в мире, теперь есть Нурбану — наложница шехзаде, его преданный друг и советчик. Роксолана стала ей матерью, которой не хватало все её детство ей, имеющей лишь жалкое подобие в виде мачехи. По приезде в Конью девушка позволила себе написать султанше, перечислив все лестные титулы, а затем рассказав отнюдь не о себе, а о Селиме. Каковым было её счастье, когда Хюррем ответила коротким письмом, спросив и о её самочувствии. С того времени хатун регулярно описывала ей текущие дела сына, спрашивала совета и выполняла все с точностью, завоевав вскоре расположении главной женщины Империи. — Я очень рада вас видеть, Валиде, — широко улыбнулась Нурбану, озорно сверкнув глазами. — Благодарю вас за то, что находите время отвечать мне, справляться о моем здоровье. Каждое ваше слово для меня подобно лучам солнца, согревающим даже в самые холодные вечера. — Я вижу, что мой сын очень ценит тебя, раз берет тебя с собой в поездки, — насладившись ответом собеседницы, рыжеволосая ухмыльнулась, в уме оценив находчивость черноволосой хатун. — Шехзаде стал моей жизнью, я полюбила его всем своим сердцем. Я буду предана ему до последнего вздоха, вы можете не сомневаться. — Твои слова — услада для моих ушей, однако я должна быть уверена в том, что ты не впутаешься в государственные дела, не требующие твоего участия. Обещай мне. Султанша в секунду стала серьёзной, вглядываясь в сползающую с лица женщины улыбку. Она замерла на месте в ожидании реакции венецианки, но та лишь опустила голову, продумывая подобающие для данной ситуации действия. Наконец, Нурбану придвинулась к собеседнице и взяла её руку в свою, уважительно поцеловав. Роксолана одобрительно и одновременно горделиво приподняла подбородок, а затем по-матерински погладила хатун по голове.***
1540 год, август, о. Парос
‚Чтобы в моём доме больше не было этой грязи!‘ — голос мачехи ещё отдавался неприятным звоном в голове. В камине догорала разорванная карта рождения, которую Сесилия битый час составляла для Валерии, пришедшей на днях в восторг от того, что, полагаясь на звезды и календарь, можно прочесть судьбу. — Получила на орехи, ворожея? — Андре, по обыкновению, дождался, когда мать уберётся восвояси. — Отстань, — девушка слишком устала, чтобы пререкаться. Брат подошел сзади и аккуратно заправил ей выбившийся локон за ухо. — А ты не дуйся. Она не понимает. Признаться, я сам не особо верю во всё это… Оно и не так важно. Сесилия скептически повела плечом. — То же самое я могу сказать о твоих картах, недоделанный географ. Что, если я расскажу отцу о твоих намерениях отправится в страну московитов… как это ты сказал… — она несколько раз щёлкнула пальцами, вспоминая, — Ах, для изучения нравов и местности? Андре притворно отшатнулся, вытаращив и без того большие глаза. — Где твоё милосердие, синьора?!***
1547 год, март, Конья
Нурбану сидела в своих покоях, упорно вчитываясь в переплетения арабских букв, однако нечто внутри неё с тем же усилием не давало ей сделать этого. В голове царил полный сумбур, неприятно отдающий в виски тупой болью. Отложив, наконец, книгу она уперлась локтями о колени и закрыла лицо руками. Отсутсвие света немного облегчило состояние девушки, от чего её дыхание снова выравнилось. — Вам плохо, Валиде? — тонкий, девичий голосок нарушил тишину. — Просто голова разболелась, моя хорошая, — убрав руки от лица, тепло улыбнулась венецианка. — Может быть вам позвать лекаршу? — беспокойство охватило и другую собеседницу. — Все хорошо, — Нурбану выпрямилась, разглядывая дочерей, сидящих на подушках подле неё. Произведя на свет подряд троих дочерей, она была обеспокоена тем, что потеряет своё влияние на шехзаде, который не чурался многих наложниц из собственного гарема. Они то и были рады тому, как поубавилась спесь ‚султанши‘, однако все это оставалось лишь за её спиной, подчас, к счастью, не доходя до её ушей. Да и все они прекрасно понимали — любит шехзаде только её. Несмотря на то, что женщина всем сердцем желала сына, она души не чаяла в дочерях, целуя и обнимая их каждый день. То, чего маленькой Сесилии не додали в детстве, Нурбану отдаст своим детям. Девочки были на удивление похожи между собой: у них были русые волосы, отдающие нежным, рыжим оттенком на солнце, подобно отцовским, и внимательные, янтарные глаза, как у матери. Шах Ханым, Гевхерхан и Эсмахан, одетые в одинаковые розовые платья, пока их Валиде была в раздумьях, тревожно следили за ней. — Идите ко мне, — Нурбану протянула руки, приглашая их к себе. Дочери сразу же заулыбались, предвкушая теплоту тела матери, и направились к ней, сев рядом. Венецианка обняла их, поцеловав каждую в макушку. — А вы знаете, мои сладкие, что я видела вас, когда вы ещё не родились? — хитро прищурившись, сказала она. — Как это, Валиде? — округлив большие глаза, удивлённо спросила Эсмахан. — Мне приснился сон, где была ваша бабушка, прекрасная Хюррем Султан, в великолепном платье и с большой короной. А рядом стояли трое милых ангелов, улыбающихся мне. Тогда я не понимала смысла, а теперь вот знаю, что Аллах показывал моё будущее. — А там, откуда вы родом, красиво? — с осторожностью спросила Гевхерхан, боясь нарушить поток воспоминаний матери. — Очень. Величественные дворцы и большие площади, как в сказках. Кажется, что каждый день праздник, от чего на душе становится весело и безмятежно, — взгляд Нурбану стал стеклянным: перенесясь в узкие улочки её родины, ей не хотелось оттуда уходить, однако в следующую секунду она, переселив себя, посмотрела на дочерей. — Но здесь мой дом. С вами и с вашим отцом. Улыбнувшись, женщина сильно прижала дочерей к себе, словно не видела их дорогое время. Они закрыли глаза, наслаждаясь вниманием матери, но тут же разбрелись по дивану: Эсмахан уткнулась в руку валиде, Шах Ханым обняла её за шею, а Гевхерхан легла на живот, в котором зарождалась новая жизнь, которая впоследствии принесёт венецианке заслуженный титул султанши.***
1540 год, февраль, о. Парос
— Господи, напугала! — отходивший ко сну Андре поморщился, осознав, что, по меньшей мере, четверть часа обречён провозиться с сестрой. — Когда-нибудь умрешь от страха, буду виновата, — Сесилия прыснула, — Я посижу у тебя немного, отец с синьором Тоцци до хрипоты спорят, всё слышно, заснуть не могу. Девушка опустилась на софу, захватив первую попавшуюся книгу. Какой-то трактат на французском. От этого языка её необъяснимо тошнило. — В последнее время меня мучает один и тот же сон, я буквально наизусть его выучила. Брат изобразил крайнюю заинтересованность. — Не знаешь, к чему? Постоянно вижу чужих людей, они говорят на непонятном языке, и… Они знают меня, представляешь? Окликают. И все куда-то идут, и я иду с ними, — Сесилия не отрываясь смотрела в окно, будто снова видела свой сон, говорила сбивчиво. — Там была женщина, богато одетая, с огненными волосами, с ней рядом шли три совсем маленькие девочки… с одинаковыми лицами, к чему, как думаешь? Андре вздохнул и приложил ладонь ко лбу сестры. — К изменениям, наверно… — Может, усомнишься в моей искренности, — она шумно выдохнула, — но я не хочу никаких изменений, правда, хотя чувствую, что-то произойдет.***
1539 год, апрель, Венеция
За неделю до Великого Поста начался карнавал, предпоследний день которого совпал с именинами Луизы, родной сестры синьоры Веньер. Мачехе невыносимо наскучила жизнь на острове, и она была безмерно счастлива вырваться оттуда, даже не на столь долгий срок. В Венецию они отправились втроём — Сантана, Андре и Сесилия, коей исполнилось четырнадцать. Подумать только — уезжала ребёнком, вернулась девушкой! Ну, почти. Двухэтажный дом очередной тетушки располагался прямо у канала, поэтому чаще всего Сесилия коротала время, считая проплывающие мимо гондолы. Сантана почти не выпускала её из комнаты, во всей видимости, проклиная мужа, настоявшего на том, чтобы ‚дитя тоже развеялось‘. Сама женщина постоянно пропадала на приёмах, устраиваемых многочисленными друзьями, с собой непременно тащила и драгоценного сына — всё надеялась подыскать ему ‚невесту, во всех отношениях достойную‘. В конце концов, Андре нашел убежище в тесных и плохо обставленных покоях Сесилии, которые она в шутку прозвала чертогами. После к ним присоединилась младшая дочь Луизы, Бьянка — златовласая, полноватая, крайне смешливая, но вполне сносная особа. Она каким-то образом повлияла на свою матушку, та — на Сантану, и вот уже они все вместе готовятся к последней карнавальной ночи. — Я буду Персефоной, — кружась в новом платье из зеленой парчи, гордо постановила Бьянка. — Главное, чтобы тебя хоть кто-то узнал, — Сесилия хмыкнула. — Для этого мне определенно нужен Аид, — она игриво кивнула в сторону Андре, задремавшего в кресле. — Он занят — мне нужен, — Сесилия запустила в лицо брату подушку. Бьянка с непониманием уставилась на кузину. — И для чего же? Кем ты будешь? — Смертью, — девчонка пожала плечами с совершенно невинным видом. Бедная Бьянка онемела — очаровательное зрелище. Сесилия, как ни в чём не бывало, расправляла складки на скромном черном платье. — Да, а кто сказал, что она обязательно должна быть костлявой старухой? Андре, следовательно, мой ангел, — она протянула гробовым голосом, — ангел смерти. Будучи на главной площади Сесилия внезапно обняла Бьянку. — Спасибо тебе. На самом деле, ты мне оказала огромную услугу, и я никогда, обещаю, не забуду этого. При первой же возможности они с Андре растворились в толпе. Сесилия отлично помнила, как добраться до дома мамы. Главное, чтобы их не хватились в ближайшие несколько часов.***
1558 год, апрель, Стамбул
Уже почти час плакальщицы погружали всех присутствующих в тоску и скорбь по Хюррем Султан, так внезапно для всех представшей перед Аллахом. Она была сильной женщиной, не любила жаловаться, поэтому и ушла так же достойно, как и жила. Весть о кончине султанши застала Селима и Нурбану во время ужина, бесцеремонно прервав его. На лице шехзаде появились слезы от прочтенного, он резко вскочил с места, не помня себя, а потом без сил рухнул на диван. Женщина же схватилась за шею, пытаясь сдержать подступающие всхлипы. Что же теперь? Обрушилась надежная стена, отделяющая спокойную жизнь от тревожных мыслей о будущем. Любимая Хасеки Султана Сулеймана сдерживала растущее противоборство оставшихся шехзаде, набиравшее свою силу с каждым годом. Обнимая своего долгожданного сына, названного Мурадом, венецианка с ужасом думала о том моменте, когда стороны достигнут точки невозврата. Наконец, она решила быть предельно честна с собой, пообещав обеспечить детям светлое будущее, а не могильный холод. Дочь покойной султанши, Михримах, не смогла находиться вместе со всеми, оплакивая Валиде в её же покоях. Она пожелала остаться одна, не в силах сдержать тоску, лёжа на остывшей кровати. Все в дворце знали, как сильно женщина обожала свою мать, прислушиваясь к каждому её слову. Нурбану, отсидев печальную церемонию, медленно поднялась, утирая подступающие слезы и, вскинув голову, направилась в знакомую ей комнату. Идущие навстречу наложницы, скромно смотря в пол, кланялись ей, но венецианке это было не интересно. Сложив руки в замок и смиренно подойдя к покоям Роксоланы, как в первый раз, она тихо постучалась. Ответа не последовало, что заставило женщину в нерешительности поджать губы. Возможно, стоило бы развернуться и уйти прочь, не беспокоя султаншу, но желание её приободрить было сильнее. Легонько навалившись на дверь, Нурбану тихо заглянула вовнутрь: было хорошо видно кровать и обездвиженное тело в чёрных одеждах на ней. Она на цыпочках пробралась в комнату и осторожно направилась к лежащей на краю султанше. Та, кажется, и вправду её не слышала, с головой погрузившись в тоску по любимой Валиде, что дало возможность венецианке незаметно подойти вплотную к ней. — Султанша, простите меня за эту дерзость, но я не могла не увидеть вас, — прошептала женщина, переводя взгляд на лицо Михримах. От красоты Луноликой не осталось и следа, она неохотно уступила место бледности и усталости от переживаний. Когда-то блестящие глаза стали блеклыми, от чего было сложно разобрать их цвет, их обрамляла краснота от слез, губы же были запекшимися и сухими, будто от жажды. — Нурбану, присядь, — еле слышно произнесла султанша, подняв на неё рассеянный взгляд, и хлопнула по краю кровати. Женщина тихо повиновалась, оказавшись рядом с ней. После рождения троих дочерей, она прибыла во дворец с Селимом, дабы показать их свекрови и получить благословение. В ту поездку она и познакомилась с любимой дочерью падишаха, что произвело неизгладимое впечатление. Венецианка поначалу не решалась вступать в контакт с Михримах, боясь, что не достойна общения с ней. И снова жизнь заставила её удивиться, когда султанша сама пришла к ней в покои, дабы увидеть племянниц. Тогда Нурбану стояла, почтительно склонившись, наблюдая за тем, как девушка с живым интересом разглядывает девочек. Насладившись их лицезрением, Луноликая без капли раздражения оглядела наложницу брата и, словно удовлетворив своё любопытство, показала ей на небольшой диван. Начав с общих фраз, они сами не заметили, как перешли к обсуждению архитектуры и искусства. Михримах поделилась своей мечтой построить собственный комплекс для простого народа, как и её мать, на что у собеседницы возникло множество достойных идей. С возвращением в санджак у венецианки появился новый интересный друг по переписке. Конечно, Хюррем Султан разграничивала положение дочери и наложницы сына, и говорить о том, что она относилась к ним одинаково не стоит. Однако хасеки была рада тому, что в семье царила дружеская атмосфера, что члены династии могут учиться чему-то друг у друга. Когда Нурбану приезжала в столицу, женщины собирались вместе, обсуждая последние новости. Со временем Роксолана позволяла им присутствовать на важных встречах, брала с собой, дабы подговорить к некоторым особенностям жизни. Теперь все это закончилось… — Зачем она ушла так рано? — громко всхлипнув, спросила Михримах. — Так пожелал Аллах, султанша, и, к своему ужасу, я не согласна с ним, — глубоко вздохнув, ответила венецианка. — Я бы сделала все, чтобы вернуть свою Валиде. — Я понимаю, что не могу понять вас до конца, но Хюррем Султан была мне как мама, — Нурбану опустила глаза, крепко сомкнув губы. — Почти с первого моего дня она поддерживала меня — простую рабыню, дала мне новую счастливую жизнь, я обязана ей, как никому другому. Она воспитывала вас как продолжателя своего дела. — Как я теперь без её поддержки? — перевернувшись на спину, женщина вопросительно посмотрела на собеседницу, слово та, как по волшебству, могла исполнить любое её желание. — Она всегда будет с вами, стоять за спиной и помогать. Теперь вы будете управлять гаремом, ведь она готовила вас для этого, — с серьёзностью в голосе ответила султанша, заставив султаншу свести брови. — Кроме того, вы сможете исполнить свою давнюю мечту — построить собственный комплекс. — Сколько же времени потребуется, чтобы смириться с её уходом? Она всегда была рядом, держала меня за руку, давала мудрые советы, — Михримах посмотрела жалобно, отчего сердце венецианки сжалось. — Нам всем потребуется время, чтобы смириться с этой несправедливостью. Но вы справитесь, в вас — сила вашей матери. Она увидит это и порадуется, не падайте духом. Нурбану положила свою руку в открытую ладонь султанши и с нежностью посмотрела на неё. Та все ещё прибывала на грани помешательства рассудка, с трудом понимая, что происходит вокруг неё. Однако, во взгляде Луноликой читалась молчаливая благодарность за поддержку, которую она так не хотела принимать до этого момента, погружённая в глубокую скорбь. Женщина сомкнула пальцы, сжав руку подруги, на что та наклонилась и прижалась мокрой от внезапных слез щекой.***
Комната была на удивление тёмной, лишь несколько блеклых лучей освещали фигуру, одиноко сидящую в центре. На ней было тёмное-синее платье, слегка поблёскивающее на свету, а на красных, длинных волосах — небольшая корона с бирюзовыми камнями. Нурбану осторожно подошла, в волнении сжав руки в кулаки. Женщина была так прекрасна и умиротворённа, одаривая её безмятежной улыбкой. — Валиде, — губы венецианки затряслись. — Но как? Ведь вы же… — Умерла, — на лице Роксоланы появилась довольная, присущая ей, ухмылка. — Ты не рада меня видеть? — Что вы, я просто не ожидала вас увидеть, — Нурбану опустила голову, исподлобья следя за свекровью. Хюррем кивнула Хасеки на место подле её ног, на что последняя смогла лишь повиноваться. Нурбану присела на колени, наконец, усмирив дыхание и ожидая ответа. Похоже, что весть о смерти султанши настолько потрясла её, вызвав тем самым сон, находящийся на грани с реальностью. Она действительно всем сердцем любила маму Хюррем, дающую ей совет и держащую за руки, словно маленького ребёнка, делающего первые шаги. — Послушай меня, Нурбану, я доверяю тебе, знаю о твоей преданности династии. Ты подарила мне внуков, стала как родная дочь, но помни, что любая ошибка может обернуться тяжёлым испытанием, даже смертью, — рыжеволосая перевела дыхание, а в голосе появилась тревожная сиплость. — Никогда не теряй бдительности. Стоит только забыть об этом, и в твою спину воткнётся острый нож. Найди несколько человек, сделай так, чтобы вы прошли через многое, и лишь тогда поймёшь, кто есть кто. — Я поняла вас, Валиде, — кивнула головой венецианка. — Как же мы все без вас? — Время остаться наедине с собой, научится самостоятельности. Теперь и Михримах, и ты должны быть сами за себя. Шехзаде могут наделать ошибок, но вы можете уберечь их. — Все в руках Аллаха. — Несомненно, но кровь все же остаётся на руках людей. Запачкать их легко, а вот избежать… Для этого нужно обладать мудростью, которая, надеюсь, будет крепнуть в тебе с годами. Ровно как и совесть, о которой ты вспомнишь лишь перед самой смертью. — Она будет чиста, — Нурбану приподняла подбородок в знак уверенности в своих словах. — Я тебе верю, хатун, ты ещё не разу не солгала мне, — Хюррем положила руку на голову собеседнице от чего та вздрогнула. — Я просто хочу, чтобы вы знали, что я любила вас всей душой, — в глазах женщины появилась жалобность, от чего брови султанши изогнулись. Она понимала. Проведя рукой по её лицу, Роксолана улыбнулась и глубоко вздохнула. Внезапно комната озарилась слепящим глаза светом, заставив Нурбану зажмурится, прикрыв ладонью глаза. В следующую секунду перед ней снова предстали её тёмные покои, а сама она лежала на кровати, силясь восстановить сбившееся дыхание.***
1541 год, май, о. Парос
Неожиданная кончина Сантаны Веньер, бесспорно, стала ударом для всех. Слабое сердце. Её падчерица могла бы возразить — сердце было ещё то. Эта статная, сероглазая женщина с медными волосами умело скрывала свои подлинные эмоции, врала искусно, так, что поверил бы каждый, кто не знал правды — есть чему поучиться, и девушка училась, мало ли. Больше всех от этой лжи страдал отец, который, впрочем, ничего не подозревал и обожествлял супругу, как он часто повторял, ‚нашедшую в душе силы простить давний грех‘. Сесилия, по воле случая, неоднократно заставала мачеху в обществе поклонников, но слишком боялась, чтобы открыть глаза отцу. Однажды не выдержала — напала со спины, плача и осыпая всеми ругательствами, которые ей тогда, в одиннадцать лет, были известны. В той стычке схлопотала царапину через всю правую щёку, но если бы только её — в какой-то момент между ними возник Андре, оттащивший сестру подальше. Сжал ей запястья до синяков и пояснил, что, раз на то пошло, то оба, и Сантана, и их отец, предали друг друга. Мол, сама-то ты — разве не наилучшее доказательство измены? Сейчас она отлично понимала, что он говорил дело, но тогда наступила ему на ногу, обозвала лицемером и игнорировала чуть ли не полгода. А ведь он просто-напросто старался держаться где-то по-середине в любой семейной склоке. Нескончаемые родственники отца наводнили поместье на время похорон. Приехал даже кузен Себастьяно, проживавший на тот момент в Фельтре, вместе с женой, Сесилией Веньер-Контаринни, двумя сыновьями и дочерью Еленой. Сесилия Баффо, не находившая себе места, решила представляться всем доселе незнакомым родственникам Оливией Нэри. Они всё равно не запомнят. — Теперь у меня остались только вы, — Николо говорил непривычно быстро, — Я не делаю между вами различий, дочка, поэтому на тебе лежит такая же ответственность, что и на старшем моём ребёнке. Надеюсь, ты понимаешь это. — Как иначе, падре?***
1566 год, август, Стамбул
Ровно неделю назад её нога уже в который раз переступила порог дворца Топкапы, однако, теперь уже в качестве Хасеки правящего султана Селим Хана. Ей предстояло пройти по коридорам, ставшими ей уже родными и не вызывавшие былого отвращения. Женщина медленно плыла по коридору в ярко-красном платье с короной из алмазов, обрамляющие блестящие волосы цвета вороньего крыла. Позади неё шли четверо дочерей, горделиво приподняв головы и с интересом оглядывая происходящее вокруг них. Каждой из них было чуть более двадцати лет, они расцвели, став прекрасными на лицо султаншами. Однако, со временем стали абсолютно разными: Шах Ханым, как старшая дочь, любила играть главную роль, навязывая подчас своё мнение; Эсмахан была на удивление серьёзна и всегда погружена в себя, словно внутри неё шёл невидимый диалог; Гевхерхан отличалась весёлым нравом, который сложно было подчас обуздать; Фатьме же было лишь шесть лет, но её схожесть с покойной Хюррем Султан удивляла всех. — Добро пожаловать, Нурбану Султан, — поприветствовала её главная Хазнедар, растянувшаяся в услужливой улыбке. — Ваши покои готовы. Венецианка сдержано кивнула головой и сделала пару шагов, но тут же застыла. Повернув голову вправо, она увидела то самое помещение для гарема, которое когда-то было её маленькой, холодной клеткой. Девушки, отныне принадлежащие гарему Селима, склонились перед ней и словно ожидали каких-то слов. — Внимание, Михримах Султан Хазрет-лери, — раздалось гулким эхом по дворцам коридора. С противоположной стороны навстречу Нурбану двигалась уже отнюдь не немолодая женщина, но с годами становившаяся все более похожа на своего отца величественностью осанки и мудростью во взгляде. Луноликая счастливо прожила в браке с Рустемом Пашой почти тридцать лет, пока тот не умер, к её горю, от водянки, и воспитывала дочь по имени Айше Хюмашах Ханым Султан. В её честь великолепным архитектором Мимаром Синаном-агой была построена мечеть, где своё пристанище нашли не только верующие и учащиеся в медресе, но и души её мужа и сыновей, умерших в раннем возрасте. Она также занималась управлением фондом своей Валиде, тем самым почитая её память изо дня в день. Кровавая страница братоубийства, наконец, была перевёрнута с ужасными переживаниями. Было сложно встать на чью-то сторону, даже невозможно. У каждого была своя правда, отчего обстоятельства становились сложнее и запутаннее. Михримах сохраняла нейтралитет, упорно молясь за благоприятное разрешение конфликта. Нурбану лишь всем сердцем не хотела узнать о смерти любимого шехзаде в бою, стараясь не думать о возможных последствиях для неё и её детей. Кончина Баязида абсолютно ни в ком не поселила удовлетворения, и оплакивали его каждый по-своему. Селим, победив в борьбе, не был рад такому исходу, кровавая власть его тяготила, заставляла отказаться от любимых дел, обогащающих его душу. Увидев султаншу, венецианка опустила голову и подняла её, лишь когда увидела перед собой дорогую её сердцу названую сестру. С виду, казалось, что Михримах была чем-то раздраженна, но все это ушло в небытие с улыбкой, озарившей её румяное лицо. — Рада приветствовать тебя во дворце! С возвращением, — громко провозгласила она на весь гарем. — Благодарю вас, султанша, — опустила голову в знак признательности собеседница. — Я рада видеть вас в добром здравии. — Девушки! — Луноликая обернулась, наблюдая за наложницами. — Перед вами Хасеки Султана Селима — Нурбану Султан. Если я узнаю, что кто-то непочтителен с ней, я вышлю вас в Старый дворец, вы даже моргнуть глазом не успеете. По гарему тут же прошлась волна шёпота, но резко стихла под давлением презрительного прищура Михримах. Поняв, что рабыни уяснили для себя новое правило, она, приобняв венецианку, направилась в сторону приготовленных покоев. Стоило им войти в коридор, как султанша показала головой, чтобы их оставили одних. — Где же мой сын? — смотря себе под ноги, спросила Нурбану, не понимая, почему Мурад не встретил её. — Шехзаде вместе с султаном на охоте, — без особого волнения ответила собеседница. — Я не видела его несколько дней, а уже успела соскучиться, — вздохнула Хасеки, заметно погрустнев. — Ему лучше быть побольше с отцом, пусть учится и набирается опыта, — внезапно султанша остановилась по средине коридора и пристально посмотрела на неё. — Я думаю, нам стоит обсудить одну вещь. — Как вам угоднее. — По правилам теперь ты должна управлять гаремом, но я все же думаю поступить по-другому. У меня есть незаконченные дела, связанные с вакхом матери и строительством медресе. Я хочу завершить свои дела будучи уверенной в том, что у меня есть для этого власть и полномочия. Поэтому я надеюсь на твоё понимание, после же я оставлю тебе всех своих надежных людей. Михримах замолчала, внимательно наблюдая за реакцией Нурбану. Та, выслушав признание, приподняла краешки губ и низко поклонилась, и тут же подняла голову и посмотрела в глаза подруги. — Меня всегда удивляла твоя смиренность, — произнесла султанша, тревожно оглядывая её с ног до головы. — Моя смиренность равна уважению, которое я испытываю к вам, — твёрдо сказала венецианка, блеснув камнями на короне. — Если бы не вы и Валиде, я бы оказалась на дне Босфоре за свои дерзости. Луноликая ухмыльнулась, довольная ответом, и показала рукой вперёд, приглашая Хасеки в свои покои.***
1571 год, март, Стамбул
Нурбану спешными шагами направлялась в сторону покоев султана, прокручивая в голове возможные причины внезапного приглашения. Может быть шехзаде в чем-то провинился в санджаке? Или народ чем-то недоволен, и поэтому пошли волнения? Она была уверена в себе, готовая отчитаться по каждому своему действию и зная наизусть все гаремные книги. Ей не нравилось сидеть без дела, попивая щербет и думая о чем-то, что не сыграет важной роли на её посту. Женщина постоянно разъезжала по городу, удостоверяясь, что жители живут спокойно, и справляясь об их жалобах. Во дворце же занималась проверкой расходных книг, стараясь не растрачивать попусту казны. Пройдя мимо охраны, венецианка нерешительно постучала в дверь и, услышав приглашение, тихо вошла в комнату. Селим стоял к ней спиной, около своего письменного стола, но тут же развернулся. Нурбану слегка присела и замерла, мучительно ожидая начала разговора. Султан медленно подошёл к ней, но все эти секунды она не сводила с него блестящих янтарных глаз. — Как ты себя чувствуешь? — спросил мужчина, стоя в нескольких сантиметрах от неё и по привычке сложив руки за спиной. — Слава Аллаху, все хорошо, — улыбнулась его собеседница, сложив руки перед собой, но тут же стала серьёзной. — Селим, что-то случилось? Ты так внезапно вызвал меня к себе. — Да, случилось, Нурбану, — на лице султана не дёрнулась ни одна мышца. В следующую секунду он отвернулся от неё и направился обратно к столу, на котором, на кипе бумаг, лежал свёрток. Подхватив его, султан вернулся обратно к своей наложнице и протянул ей загадочный листок. Женщина дрожащей рукой развернула его, и её глаза начали быстро бегать по выведенной аккуратной вязи. С каждой строчкой её брови поднимались все выше, а глаза открывались все шире. — Это что? Это… — севшим от удивления голосом произнесла она, оторвав, наконец, взгляд. — Теперь ты свободна, Нурбану, — Селим довольно приподнял подбородок, сверкнув глазами, и ухмыльнулся. Венецианка, приоткрыв рот, рассеяно смотрела на мужчину. Лишь один раз за все это время она подумала о том, что все ещё остаётся рабыней. Это случилось пару лет назад перед сном, когда в голову полезло множество мыслей, касающихся её будущего. И, как это обычно бывает, все в результате уперлось в простые до ужаса выводы — несмотря на внешнюю власть и даже независимость, она остаётся наложницей. Наложницей, которой просто улыбнулась удача, посчитавшая её все же достойной. Пока перед глазами женщины мелькало множество картин из её жизни, султан подал ей руку. Нурбану повиновалась, и они пошли в сторону балкона, с которого открывался, завораживающий своим великолепием, вид на Босфор. Её уши уловили неразборчивые голоса, что с каждым шагом становились все громче. Переступив порог, она окаменела, округлив глаза: на полу расположилось несколько мужчин во главе с известным ей эфенди, советчиком по законам. Они уже заканчивали обряд никяха молитвой. — Ты и вправду была лучом света для меня, освещающим путь в трудные времена, — прошептал венецианке в ухо Селим, стоящий позади неё. — Это имя дала тебе Валиде, я же хочу дать тебе свое — Афифе, что значит ‚добродетельная‘, кем ты сейчас и являешься. Женщина продолжала смотреть на него затуманенными от счастья глазами, с трудом понимая, что происходит. Султан, подхватив её за руку, отвёл обратно в покои, дабы церемония никяха благополучно завершилась. Встав в середине комнаты, он ожидал реакции теперь уже законной жены. Нурбану подняла на него свои влажные от слез глаза, но тут же, вздрогнув, упала ниц в ноги мужчины, приклонив голову. Если раньше она была словно в невидимых тисках своего невысокого для этой империи происхождения, то сейчас ей предстояло еще раз возродиться в качестве нового члена династии. Теперь она, подобно её великой предшественнице — Хюррем Султан, стала официальной женой. Возможно, что через тысячи лет им не поверят. Неужели можно было полюбить чужого человека, будучи его рабыней, отданной ему, как какая-то вещь? Да, можно, если вы верите в невероятные сюрпризы жизни. С каждым годом венецианка любила Селима все больше и больше за его мудрость и отсутствие дикой жажды власти на грани безумия. Стоя на коленях, она преклонялась не перед своим хозяином, как когда-то, а как перед уважаемым ею человеком, выказывая преданность. — Ты подарил мне весь мир, — прошептала Нурбану, смотря на него снизу вверх. — Нет меня счастливее на земле. — Это то, что ты заслужила, моя Афифе, — гордо произнес мужчина и улыбнулся, подавая ей руку. — Нет более любящего тебя человека, чем я, — по лицу женщины прокатилась слеза, упав на ковёр. — Помнишь, ты взяла с меня обещание в нашу первую ночь быть добрым к тебе? — спросил султан, убирая оставшуюся мокрую дорожку на щеке. — Конечно, помню, Селим. Ты сдержал его, — улыбнулась Хасеки и крепко обхватила его руками.***
1541 год, июль, о. Парос
Валерия чуть было не потеряла равновесие, в спешке сворачивая за угол. — Синьорина, где вы пропали?! Гости собрались в саду! Сесилия бросила на служанку раздраженный взгляд. Уж точно не до неё сейчас. — Андре, выходи. Я знаю, ты там. Выходи, пожалуйста, — девушка теряла терпение. — Синьор, вас тоже ищут, — Валерия подала голос. Тишина. Сесилия повернулась к двери спиной и запрокинула голову. По возращении из Флоренции брат стал ещё более несловоохотлив, надолго запирался у себя, особенно избегал встреч с отцом. Однажды на его платке она заметала несколько капель крови. — Тебе опять дурно? Я давно догадалась, что ты заболел, — мимоходом шикнула на Валерию, чьё лицо смуглое исказила гримаса неподдельного ужаса, — И тебе следует поскорее начать лечиться. А пока, выходи уже! — ровно как в детстве топнула ногой и осела на пол. — Я надела то красное платье, помнишь, которое тебе ужасно не нравится — теперь ни один из этих приглашенных женихов не приблизится ко мне. Послышался шорох, девушка заблаговременно встала и отошла на пару шагов, довольно улыбаясь. — Так и быть, — Андре открыл дверь, снова прокашлялся и в изнеможении оперся головой о дверной косяк, — я позже приду к вам. Сесилии вдруг захотелось крепко обнять его, но она переборола себя и лишь одобрительно кивнула. — Вот и прекрасно. Пожелай мне удачи, господин дрозд!***
1572 год, октябрь, Стамбул
Нурбану стояла перед зеркалом в длинном, черничном ночном платье, готовясь отойти ко сну. Волосы никак не хотели слушаться, выбиваясь упругими кудрями из-под гребня. Обычно это занятие возлагают на приближённых наложниц, но в этот вечер ей хотелось побыть наедине с собой без лишних звуков. Еще на Паросе она с ужасом думала, что время пройдёт очень быстро, подарив ей лишь морщины, однако, став матерью пятерых детей, позабыла об этом, любуясь приобретенному шарму. В дверь осторожно постучались, заставив оторваться от отражения. — Войдите, — негромко крикнула Хасеки, сделав шаг назад. На пороге появилась Главная Хазнедар — Джанфеда Хатун, обычно приходившая к ней только по важным вопросам, касающиеся гаремных дел или личных писем. Женщина поклонилась, держа в руках маленький свёрток, и протянула его хозяйке. — Вам письмо, султанша, с вашей Родины, — произнесла она и снова отступила. — Благодарю, — кивнула довольная Нурбану и принялась разворачивать пергамент. Помощница, поклонившись, поспешила оставить венецианку наедине с содержанием. ‚Дрожайшая султанша Великой Османской Империи, Хасеки Афифе Нурбану Султан Хазрет-лери, пребываю в глубокой скорби, боясь вас огорчить. Ваш брат, Андре Веньер, скончался в минувший вторник от чахотки — болезнь, которую он, мы полагали, победил с помощью Божьей, вернулась три месяца назад. Да прибудет его душа в Раю. Посол Венецианской республики, Пьетро Горацио‘ Положив руку на грудь, женщина упала на софу, к счастью, стоящую позади неё. В глазах почернело, она крепко зажмурилась, сжав переносицу. — Братец, хороший мой!.. Как же так? Ведь он ничего не говорил ей о болезни, видимо, просто не хотел расстраивать. Как же там отец? Теперь он остался один, совсем старый, без детей. Остаётся надеяться, что Виоланта, её мать, сейчас с ним — поддерживает и успокаивает. От этой мучительной мысли грудь начали разрывать рыдания, но Нурбану не могла себе позволить быть услышанной. Плотно прикрыв рот, она надрывалась от боли. Дай Аллах никогда не пережить подобное снова. Тогда, несколько лет назад, она все же отправила письмо брату, внутри себя не слишком надеясь на ответ. Селим, конечно же, был в курсе их переписки, но не прочёл ни слова, безгранично доверяя своей любимой Хасеки. Мужчина не видел ничего зазорного в этом, понимая, что поддержка родных никогда не бывает лишней. Теперь Андре не напишет ей о последних новостях Пароса, смешную историю про Бьянку, в очередной раз учудившую что-нибудь при всех. Он был искренне рад новостям о племянниках, жаль, что не смог увидеть их при жизни. Несмотря на то, что теперь она главная женщина Османской Империи, внутри неё текла горячая венецианская кровь, побуждавшая её делиться с детьми своими познаниями об искусстве и обучать их родному языку. Положив голову на мягкую, шёлковую подушку, Нурбану замерла, безжизненными глазами смотря в окно, за которым чернело ночное небо. Она может получить все, что захочет одним движением руки, и все же остаётся мелкой соринкой перед всевластной жизнью.***
1574 год, декабрь, Стамбул
— Нурбану Султан, я с глубочайшим прискорбием вам сообщаю, что Султан Селим Хан предстал перед Аллахом, — Газанфер Ага, опустив глаза, произнес страшные слова себе под нос. Женщина замерла на диване, расширив глаза, но внезапно резко зажмурила их, положив руку на лоб. Весь мир рухнул в одночасье, стал отныне серым для неё, сердце сжалось, отдавая тупой болью в груди. Она так надеялась, что султану станет лучше после такого несчастного случая, произошедшего при проверке перестроенного по его приказу хамама, когда у него внезапно упало давление. Падая, он ударился о порожек, после чего у Селима возникло кровоизлияние в мозг. Узнав об этом, Нурбану дала наказ лекарям не отходить от мужчины ни на минуту, а сама в это время улаживала государственные дела, требующие незамедлительного решения. Ночью же не отходила от мужа, не смыкала глаз и молясь каждый час, стоя на балконе. Будучи уверенной в выздоровлении супруга, венецианка даже и не подумала о том, что делать, если все пойдёт по худшему из путей. — Кто знает об этом? — нервно массируя виски, спросила Хасеки. — Только я и лекари, — ответил евнух, внимательно наблюдая за собеседницей. Женщина резко встала и большими шагами подошла к зеркалу. Смахнув слезы и поправив корону, она слегка похлопала себя по щекам и, вглядевшись в себя напоследок, вышла прочь из покоев. Уверенно и без грани лишних эмоций Нурбану вошла в комнату Селима и застыла от ужаса, сковавшего её при виде трупа. Подойдя к нему, она присела на край кровати и посмотрела на султана: его грудь более не вздымалась от дыхания, а лицо было бледно, словно свежее молоко. — Газанфер, — твёрдым голосом произнесла венецианка, не отрывая взгляда от тела. — Приказывайте, султанша, — мужчина тут же встал за её спиной. — Пошлите самого надежного бея в Манису. Нужно, чтобы шехзаде как можно быстрее прибыл в столицу. А до этого момента никто не должен знать о смерти султана. — Это займёт несколько дней. Как мы сохраним тайну? Нурбану свела брови, внимательно разглядывая мужа, однако в голове крутился сложный механизм размышлений. Внезапно её глаза хаотично забегали по комнате, и она резко обернулась. — Положите тело в ванну и обложите большим количеством льда, несколько дней оно потерпит. Только это должен сделать ты и лекарь, знающие о смерти султана, и более никто. Если другие узнают об этом, то я буду считать, что это сделал кто-то из вас. — Хорошо, султанша, я позову их, — кивнул головой Газанфер и снова замер позади неё. — А пока оставь меня одну, — не смотря на него, кинула в пустоту Хасеки осипшим голосом. Евнух поклонился и, пятясь, вышел прочь, сохраняя невозмутимость. Услышав, что дверь, наконец, закрылась, венецианка наклонилась ближе к Селиму, вглядываясь в любимые и знакомые до боли черты. К горлу подступил огромный ком от переживаний, пытаясь захватить ртом воздух, она могла лишь сипеть. Слезы друг за другом падали на одеяло, покрывавшее остывающее тело. Проведя рукой по бледному лицу, Нурбану невольно ахнула от понимания того, что все это взаправду, и она внезапно, по вине жестокой судьбы, лишилась дорого ей человека. — Селим, душа моя, сердце моё, — шептала женщина, упав на бездыханную грудь супруга. — Зачем ты меня оставил? Как же так? Солнце больше мне нужно, пусть небо исчезнет, только бы ты был рядом. Её пальцы намертво вцепились в рубашку мужа, выражая стойкое желание вернуть его к жизни. Но чуда не случалось, оно отныне было глухо к ней. Приподнявшись, она утёрла очередной поток слез, пытаясь запечатлеть в памяти его присутствие. В голове, как на зло, пронеслось множество ярких воспоминаний, связанных с этой комнатой. И все они, как одно, твердили, что это были лучшие моменты в её жизни, и не будет более того искреннего тепла, что дарил ей падишах. Хасеки замерла, поддавшись помутнению рассудка, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Она вконец потеряла самообладание, и не хотела находить его. Вцепившись пальцами в лицо, женщина словно пыталась содрать кожу со своего лица, отгородясь от происходящего, наивно сбежать, как когда-то маленькая Сесилия. С губ слетел надрывной вздох прямо из груди, разрывающейся от, переполняющего лёгкие, горя. Думая о будущем сына, она никогда не думала о них, будто они вечны. Как же было глупо не иметь плана на этот счёт, упорно отодвигая время от себя. — Ох, Аллах, зачем ты покинул свою покорную слугу? — причитала Нурбану, держась за холодные руки мужа. — Ты сделал меня своей любимицей, своей Хасеки, подарил пятерых детей, возвысил меня до своей законной жены, чтобы, уйдя в одну секунду, оставить мне весь мир. Я буду ждать, Селим, буду ждать того дня, когда снова смогу обнять тебя…***
1576 год, август, Стамбул
Погода стояла на удивление прекрасная: прекратилась изматывающая жара, дул лёгкий, освежающий ветерок, солнце редко выглядывало из-за облаков, ненавязчиво напоминая о себе. Нурбану в обществе своих помощниц и Главной Хазнедар, Джанфеды Хатун, умиротворенно прогуливалась по саду, блуждая между зеленой изгородью. Их оживленная беседа эхом раздавалась в лабиринте. Преодолев очередной поворот, женщины внезапно замерли. — Султанша, — раздался звонкий голос, прервав диалог. — Сафийе, — ухмыльнулась венецианка, оглядывая Хасеки её сына с ног до головы. — Подслушиваешь наши разговоры? — Что вы, Валиде Султан, — отрицательно покачала головой она, посмотрев себе под ноги. — Послушай, не нужно строить из себя овечку. Я знаю о всех твоих делах, что ты проворачиваешь за моей спиной, — женщина сделала шаг вперёд, оказавшись прямо перед ней. — Я надеялась, что вы не верите слухам, — в глазах собеседницы загорелся недобрый огонёк. — Как я могу идти против Валиде? После каждой встречи с этой дерзкой девчонкой у Нурбану оставался неприятный осадок. Она первая решилась бросить вызов главной женщине Империи, возомнив себя выше неё и тем самым оспаривая статус матери действующего султана. Единственное, в чем могла упрекнуть она покойную Михримах, так это в том, что султанша успела сделать племяннику подарок в виде красивой албанки с живописного, горного городка Рези. Кто же знал, что миловидная одалиска с янтарными, пышными волосами со временем превратится в фурию. Быстро освоившись в гареме, Мелеки Хатун даже попыталась выдать себя за некую Софию Баффо, когда предстала перед Мурадом. Родив шехзаде Мехмеда и дочь, впоследствии названной Айше, Сафийе, а именно такое новое имя Мурад дал ей, укрепилась в положении. К несчастью женщины, падишах души не чаял в своей любимой Хасеки, при этом оставаясь более, чем почтителен с матерью. Таким образом, возможность надавить на его совесть упрёками в неуважении отпадала. Тогда одна за другой в его покои последовали девушки. Надежда в лице Шемсирухсар хатун быстро сошла на нет, когда та произвела на свет дочь, и более не была вхожа к султану, не без участия албанки. — Я тоже надеюсь, что тебе хватит ума не идти против, — ответила Нурбану и, поджав губы, прошла мимо неё. — Повелитель очень любит её, сложно будет что-то поделать с этим, — отчаявшись, вздохнула Джанфеда, догнав хозяйку. — Самое главное, чтобы она не навредила ему, а уж к себе эту змею я не подпущу.***
Со смертью брата в ней снова пробудилась от долго сна Сесилия, словно пытаясь взять реванш. Нурбану все больше времени проводила за книгами, а выходила из дворца лишь для того, чтобы насладиться строящимся комплексом в честь неё. В самом начале ей хотелось сделать так много: мечеть, медресе, больницу, ночлеги для бездонных и скитающихся, но она вскоре поняла, что для этого потребуется множество усилий, о которых султанша так сразу и не подумала. Однако, внутри женщину грела мысль о том, что все это будет не зря, и после ее смерти люди ещё долго будут вспоминать лучезарную Валиде султан, как и её могущественных предшественниц — Хюррем и Михримах. Ей всегда всего было мало, венецианка с каждым годом все больше хотела сделать для государства. Вот, совсем недавно она затеяла переписку с королевой Франции — Екатериной Медичи, итальянкой по происхождению. Она, словно боясь забыть язык, старалась думать и писать на нем все больше. И как же прекрасно, что ей подвернулась прекрасная возможность пообщаться не абы с кем. ‚Наша дражайшая сестра, наша венценосная госпожа королева Екатерина! Мы приветствуем Вас и смиренно просим принять от нас скромные дары как дань уважения Вашему благочестию, мудрости, доброте и справедливости!.. Смеем заверить Вас в нашей дружбе и поддержке в любых условиях, ибо мы ценим Вас и уважаем Вашего сиятельного сына, да благословит Вас Всевышний! Ваша покорная слуга, Хасеки Нурбану Султан‘ Королева отвечала ей не менее любезно, отчего в сердце загоралась гордость и понимание своей важности в мире. ‚Венценосная сестра моя, дивный ангел, прекраснейшая из смертных госпожа Хасеки Афифе Нурбану Султан, повелительница Востока и Блистательной Порты Мы посылаем Вам свою любовь и заверяем в самой искренней и самой верной дружбе! Ваш друг и покорная слуга, Екатерина из дома Медичи, королева Французская‘ Да, Сесилия определенно очнулась, но засыпала, умирала ли она вообще?
