так близко

К энсину Чехову, носящему гордое русское имя «Павел», Боунс испытывал непонятные теплые чувства. Он бы мог назвать их «отеческими», но осмелиться на такое не смел – то, как часто он думал об энергичном кучерявом мальце, совсем не вязалось с понятием «отца». Разве что в проявлении чрезмерной заботы и отчаянной нежности (повезло, безусловно, быть главой медицинской службы и объяснять частые приглашения Чехова к себе «обычным беспокойством о здоровье экипажа»). Боунс его уважал (это уважение не сравнится с восхищением о рассудительности Спока или безрассудности Кирка, нет; но было в этом юном пилоте-навигаторе что-то такое, что никак не могло его отпустить). Павел был молодым и таким… красивым. Очаровательным. (Когда-то он слышал от Чехова о том, что русские девушки самые красивые на всем белом свете, и ему было очень сложно с этим не поспорить). Павел был… удивительно умным. Его невероятные математические способности не один раз спасали «Энтерпрайз» (хотя сам Чехов никогда этого не признавал; «все дело в том, что мы команда!» - говорил он). Ох, как же он говорил… его забавный русский акцент и отчаянное «е-моё!» смешили всю команду. Павел был бесстрашным, Павел был юным, Павел был очаровательным, Павел был. Джеймс объяснял страшную тягу Боунса к Чехову одним коротким предложением: «Тебе просто не о ком заботиться». С этим Маккой спорить не мог. Решение вступить на «Энтерпрайз» после развода с женой, конечно, было слишком поспешным (с его-то боязнью летать и вечным пессимистичным настроем), но, познакомившись с командой, Боунс даже перестал жалеть. Познакомившись с Павлом – он перестал жалеть совсем. У Маккоя не было детей; он понятия не имел, каково это – «быть отцом», но, сказать честно, всегда хотел (и семью иметь, и детей, и абсолютное взаимопонимание со своей родственной душой; кто же знал, что он (не)совсем ее найдет…). Отгонять разного рода мысли о молодом члене экипажа получалось, хоть и с трудом (отвешивая себе мысленные оплеухи каждый раз и напоминая: «ты годишься ему в отцы, ты годишься ему в отцы, в отцы»). Это было правдой, страшной правдой. Павел был тем, что удерживало его на «Энтерпрайзе», удерживало его с командой, удерживало. Даже нелюбимое им полное имя «Леонард» из уст Чехова звучало совсем иначе; так по-доброму, с таким невероятным уважением (которого он, со своими-то намерениями, совершенно не заслуживал; по крайней мере, ему так думалось). Павел уважал всех разом и каждого по-отдельности; этот молодой мальчуган всем своим видом показывал, как он рад находиться именно здесь и именно сейчас. Чехов светился искренним счастьем и добротой. Павел был невероятно светлым, Павел был невероятно чистым, Павел был.

***

Сомнений в том, что Джеймс весь экипаж «Энтерпрайза» в могилу сведет, не было ни у кого (а уж у Боунса со Споком – тем более). Но Маккой отдал бы все на свете, чтобы, после очередного нападения на корабль, на операционном столе оказался именно он, Леонард, а не Павел (кто угодно, но не Павел, только не он). Сдерживать эмоции и думать лишь об одном («спасти Чехова, спасти, спасти его любой ценой») было так сложно. Джеймс, стоящий со Споком чуть поодаль, чувствовал напряжение, исходящее от Боунса, не только каждой частичкой тела, но и каждой частичкой души. Коммандер Спок, не догадывающийся об истинных чувствах Маккоя, наотрез покидать помещение отказался, объяснив это тем, что теперь обязан Павлу жизнью («И я собираюсь проследить, чтобы все его жизненные показатели вновь пришли в норму»). На него даже не подействовало серьезное: «Спок, это приказ!». Чехов всегда выглядел до неприличия молодо и трогательно, но сейчас, лежа на столе и закрывая кровоточащую рану двумя руками, со спавшими на испуганные глаза непослушными кудряшками, он действовал на нервы Боунса похлеще, чем вечные страх и злость; волнение – вот что чувствовал Леонард каждую проходящую секунду. - Страшно, наверное, работать врачом, - хрипло поинтересовался Павел, все же пытаясь выдавить из себя хотя бы подобие улыбки. – Столько смертей… - Ты не умрешь, - слишком резко отрезал Маккой, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Ты часть команды, Чехов. Ты часть огромной семьи. Ты же не думаешь, что я позволю тебе умереть здесь? - Знаете, я всегда сказать хотел, - игнорируя замечание Боунса, продолжил мальчишка. – Бабушка говорила, что любовь – штука непредсказуемая, но я и подумать не смел, что влюбиться мне посчастливится… в вас. Нависая над смертельно бледным Павлом и, обхватывая его лицо руками, Леонард чувствовал, как его сердце ухает куда-то в пятки (вместе с только что обретенной надеждой). - Ты не умрешь, понимаешь? Не сегодня. Чехов только улыбнулся и прикрыл глаза.

***

К энсину Чехову, носящему гордое русское имя «Павел», Боунс испытывал непонятные теплые чувства и по прошествии многих лет. И то, что его здесь больше нет, совсем не означает, что Леонард не может его любить.