Tears Into Wine

And if you wanna leave, that's all right Well I'll just turn these tears into wine «Tears Into Wine», Billy Talent [1]

«Я знаю, где ты» — гласило первое сообщение. К этому моменту Арсений едва успел поднести к губам третью стопку. Поначалу отвлекаться ему не хотелось – мало ли кому и что в голову взбрело написать Попову в одиннадцатом часу. Однако, чарующий момент пятничного вечера всё равно был уже нарушен, а потому, недовольно поморщившись, мужчина отставил нетронутую рюмку, доверху наполненную водкой, пробежался глазами по единственной строчке сообщения. И крайне удивился. Впрочем, спустя несколько мгновений повторного и бездумного разглядывания напечатанных букв, смысл их медленно начал уплывать от его измученного, уже затуманенного алкоголем сознания. «И что?» - неловко вывели пальцы в ответ, пока в голове Арсения царила глухая пустота. Стопку он всё же допил, плотно задраивая люк [2] и сразу же заказывая ещё одну. В баре было полно народу. Пятница-развратница, предвестница выходных, мало кого она могла оставить равнодушной. Люди танцевали, пили, развлекались на полную, пока Попов надирался в одиночестве, примостившись на краю барной стойки. Здесь его никто не трогал. Бармен, поначалу пытавшийся было разговорить хмурого клиента, очень скоро отстал, превратившись для импровизатора в раздаточный аппарат. Знакомиться также не подходили – и на том спасибо. Не хватало ещё, чтобы в этот вечер и в этом месте его кто-нибудь узнал! Нет, в целом, Арсений был настроен дружелюбно. Он, возможно, даже сумел бы переговорить с парой-тройкой фанатов и ценителей импровизаций, однако, смог бы он светить также, как с экранов миллионов телевизоров страны – другой вопрос. Вторая трель, оповещающая мужчину о получении нового сообщения, не заставила того долго ждать. Обращать внимания на неё по-прежнему не хотелось, но выпитое подстёгивало любопытство. Тянуло на геройства. Не на такие масштабные, как мордобой или крушение бара до основания, конечно, но затеять перепалку с человеком, мешавшим ему нормально надираться, Арсений был в состоянии. «Как бы ни болела твоя голова утром, помни, что после обеда у нас собрание. И не делай глупостей!». На радостях от получения этого сообщения Арс заказал ещё. Потом ещё и ещё. И вот, когда мужчину начало уже основательно мутить, мозги неожиданно встали на место, даровав своему обладателю просветление, благодаря которому пришло и понимание того, кто и что ему писал. Когда появились эти странные чувства понятно не было. Теперь, спустя долгие недели копания в себе и самобичевания, казалось, что они были изначально, может, даже раньше, чем их отношения перешли в разряд дружеских. Антон Шастун, его коллега и приятель, внезапно ворвался в жизнь импровизатора, и, не думая об этом, перевернул её с ног на голову. У Арсения сердце порой заходилось, стоило только встретиться взглядом с чужими глазами, а по венам точно лава текла. Все прикосновения, все шутки с подтекстом вырывались нечаянно, неконтролируемо, незаметно становясь определяющими. В той же «Красной комнате», где находясь тело к телу, кожа к коже, физический контакт был неизбежен, Попова вело не по-детски. Пускай и возраст уже не столь юный, реакции на Шастуна у мужчины, разменявшего возраст Христа [3], позавидовать мог любой подросток. И совершенно естественно, что по закону драматического жанра, как определял для себя Арсений всю сложившуюся ситуацию, один из них просто обязан был страдать, маяться от неопределённости, недосказанности, неправильных и безответных чувств. И когда тёплая приязнь самим импровизатором была определена, как влюблённость, тогда-то Арс, взрослый и (иногда) серьёзный человек, нашёл свой способ. Алкоголизм постепенно становился для него новым способом эскапизма [4]. А теперь, непонятно почему и зачем, в одиннадцатом часу просил его быть аккуратнее тот самый человек, который, по мнению самого Попова, делать этого был не обязан. Это было приятно, особенно, для разморенного алкоголем сознания, наивно надеявшегося на симпатию со стороны друга. Однако, отвечать на это ничего не стал – велико было желание сболтнуть лишнего. Отложив телефон экраном вверх, на всякий случай, Арс продолжил углубляться в себя. «Ты ведь обещал, что больше не будешь пить!» - было в новом сообщении, открывать которое мужчина даже не стал. Да, обещал. Да, не сдержался. Как только его проблема стала заметна, Антон прочёл ему долгую и удивительно нудную лекцию, начавшуюся словами «Не мне тебя судить, но…». От этих слов было чертовски больно, почти до слёз обидно, поэтому, уже к вечеру, нечаянно данное обещание было нарушено. У Арсения действительно были проблемы.

***

Ночь дарила приятную прохладу и обманчивое ощущение трезвости, грозившее новыми, ещё более неприятными последствиями. Трезвость эта, конечно же, ничего общего с нормальной не имела – слишком чётким, нереально ярким казался окружающий мир, настолько, что даже не верилось. Когда Арсений вышел из бара, над городом небольшим, но идеально ровным кругом повисла Луна. Повинуясь неясному порыву, импровизатор задрал голову вверх, к небу, да так и замер. Удивлённый, заворожённый, так открыто и светло улыбаясь, как не позволял себе уже очень давно. Высоко-высоко, в тёмном московском небе десятками фонариков горели звёзды. Не такие ярки как за городом, но не менее потрясающие. Даже в таком состоянии несколько созвездий Арс различить сумел – кажется, он проходил их на уроках физики в старших классах. Может быть, все они были «незаходящими». Но разве важно это было прямо сейчас? Арсению, внимательно вглядывающемуся в небо, жадно глотавшему свежий ночной воздух казалось, что всё это – Луна и созвездия, отдельно взятые звёзды и чистые кусочки неба ходуном ходили во все стороны. Всё вдруг резко завертелось, золотыми нитями расползаясь над головой, превращаясь в мешанину из света, разделить которую на отдельно взятые составляющие – Луну и звёзды удалось не скоро. Пора было возвращаться домой. Дома его ждали душ, чайник и постель, а также грядущие на утро похмелье и раскаянье. Словом, все те компоненты его жизни, что стали таким обычным явлением. Нервно выдохнув и плотнее запахнув свой пиджак, Арсений двинулся к стоянке. В спину неодобрительно глядела Луна. Она, округлым кошачьим оком, провожала незадачливого пьяницу, холодно и предостерегающе высвечивая ему путь. В кармане тем временем также неодобрительно прожужжало надоедливое вибро. Опершись о стену бара, от которой не успел далеко отойти, и неловко выудив из кармана своих брюк смартфон, Арсений открыл одно из последних непрочитанных. «Сделай милость, избавь дорожных работников от счастья соскребать твои останки с автострады». «Я серьёзно, не смей садиться за руль!» — пришло сразу же после прочтения предыдущего текста. «Ты нам ещё нужен!» — настигло его у самых дверей автомобиля. Сожаление о том, что ёмкое «нам» включало в себя не только Шастуна, но и вообще всех разом и вместе взятых, подстёгивало почти детской обидой забраться в машину как можно скорее, втопить по газам и умчаться по пустынным московским дорогам в неведомые дали. Однако, даже сейчас Арсений сознавал, что в подобном состоянии вряд ли доберётся до дома целым. Пустые размышления совершенно неожиданно были прерваны осознанием того факта, что автомобиль закрыт не был. Серьёзно, Попов не помнил, как доставал ключи перед тем, как устроиться на водительском сидении. Более того, как вынимал их из зажигания до этого, он также не помнил. Неловко потянувшись за ними, Попов обречённо вздохнул — ключей и правда не было на месте. — Да у меня они, у меня, — раздался загробный голос с заднего сидения, от которого в венах мгновенно стыла кровь. — Просил же, не садись за руль! «На месте Антона сейчас мог бы сидеть маньяк или убийца» - подумалось Арсению. «Лучше бы маньяк или убийца» - вторили мысли вслед. Антон был зол, и это читалось в его напряжённой позе, в покрасневших от недосыпа глазах, в необычном, каком-то не таком, не родном повороте головы. Попов давно не был маленьким мальчиком, но вот именно сейчас, вполовину оборота сидящий в собственной машине, он чувствовал себя таковым – провинившимся, не оправдавшим надежд. И от того, что Шастун смотрел на него ТАК становилось только горче. — Ты как сюда попал? — Едва справившись с собственным голосом, спросил мужчина. — Ты меньше о выпивке грезь, тогда и не будешь забывать запереть машину. Нет, серьёзно, пулей вылетел из автомобиля и сразу понёсся в бар. Это НЕ нормально. — А как выследил? Повисло молчание. Долгое, напряжённое. За это время Арсений успел взять себя в руки – вдохнуть, выдохнуть, включить свой внутренний режим импровизатора, напомнить лишний раз, что Антон – всего лишь друг. Приятель, заботящийся об общем деле, о состоянии коллектива, об атмосфере в нём, но никак не об отдельно взятом Арсении, расклеившемся и потихоньку сходящем с ума. — Да как-то само вышло. Просто знал. — Антон резко поник, будто того обухом по голове ударили, как-то нехорошо расслабился, словно того и гляди упадёт в бессильный обморок, а на губах заиграла грустная улыбка. — Ты не сможешь вести в таком состоянии. Давай, пересаживайся. Подброшу тебя до дома.

***

Сколь долго бы Арсений ни пытался себя контролировать, как бы плотно ни сжимал губы, боясь проронить лишние сейчас слова признания, но тело твердило своё. Оно хотело Антона рядом, под боком, без конца заваливаясь на того в подъезде, опираясь в лифте и притягивая для объятий на пороге квартиры. Попов понимал, что после, много после, подобной слабости он будет стыдиться. Но сейчас было всё равно – если Антон после этого решит больше не подходить к нему, что же, это дело он просто зальёт. В квартиру вваливались вместе – Арс — под тяжестью своих горестных раздумий, Шастун - под тяжестью безвольного тела Арсения, успевшего снова захмелеть в подъездной духоте. Стрелки часов уже перевалили за отметку трёх, на улице с неистовой скоростью светало, предвещая начало нового, не менее тяжёлого, нежели сегодняшний, дня. — Так, куда сгружать твоё бренное тело? — устало поинтересовался Антон, разуваясь, но продолжая придерживать того. — Спальня там, — неопределённо мотнул головой он, придерживаясь за чужое плечо. — Думаю, я в состоянии сам дойти. Спасибо. — В состоянии нестояния, — заметил парень, подхватывая пошатнувшегося друга. — И как бы ты доехал так домой сам? И снова стало горько – от правды, от чрезмерно заботливого голоса Шастуна. От его близости. В самом деле, зачем тому так переживать? Зачем давать лживые надежды, проявлять заботу? Сейчас, выдерживая его взгляд, Арсений видел в зелёных глазах недели и месяцы выверенной, до идеала правды доведённой лжи. Заботливый? А то как же! Пекущийся только о себе, о проекте, о выгоде. Кажется, все нелёгкие раздумья Попова отразились на его лице, потому что Антон сделал то, что в самых заветных мечтах импровизатора было интимнее любого прикосновения и любого действия – он посмотрел ему прямо в глаза, приблизившись настолько, что расстояние между ними едва ли можно было сантиметрами измерить. Здесь-то мужчину и взяла странная, всеобъемлющая паника. — Нормально бы доехал, — разрывая зрительный контакт невнятно пробурчал он, отшатываясь и медленно бредя в спальню. — Спокойной ночи. Прохлада простыней остужала сознание. Когда Арсений, наскоро скинувший пиджак и, запутавшись в брюках, нырнул под лёгкое покрывало, на несколько прекрасных мгновений все проблемы отошли на дальний план. Окутывая свежим запахом кондиционера, постель манила в мир снов и фантазий, однако реальность била под дых чужим присутствием где-то рядом. Недовольно поморщившись, Попов приоткрыл глаза, затем, чтобы в полутьме наглухо зашторенной комнаты увидеть высокий худощавый силуэт. — Антон, спасибо, — шёпотом благодарит Арсений. Ему немного стыдно за то, что Антону пришлось быть свидетелем его погружения на самое дно. А ещё за то, что посмел так плохо подумать о нём. Ведь Шастун, по личному мнению мужчины, едва ли не ангелу был подобен. Тому самому, которого так хотелось впустить к себе, в душу и в жизнь, но у которого уже была своя империя – своя жизнь, привычки и уклады[5]. — Езжай домой. На тебе лица нет. — А как думаешь, из-за кого лица нет? — Возникли рядом зелёные глаза. Почти как у кошки, едва ли не светятся в темноте. Кажется, Арсений мог различить каждого призрака, каждого демона, притаившегося там. — Хоть бы чаю предложил. Куда я пойду сейчас, если метро откроется часа через два только? — Чайник электрический, стоит на столе. Чай в пакетиках в шкафчике. Сливки и сахар найдёшь где-нибудь. — Просто согласился он, чеканя каждое слово и прикрыл глаза. Чай – так двусмысленно и пошло, чересчур избито, но, к сожалению, применено именно в верном, не переносном значении. — Тогда я посижу до пяти и пойду. — Просто согласился Антон. Он, сидящий на коленях у кровати, было поднялся, но был остановлен высунувшейся из-под покрывала рукой. Арсений не знал, зачем поступает так. Просто того требовал неизвестный ему, трансформирующийся на глазах во что-то новое жанр, по законам которого, как можно помнить, мужчина должен был страдать и маяться от запретных чувств и неразделённой любви. Жест был слишком резким и отчётливо молящим, но он был пьян, так что простительно. — Не уходи, — не открывая глаз тихо попросил Арсений. — Хорошо, — соглашается он, явно немного растерявшись. — Только чай налью и вернусь, ладно? — Ладно.

***

В квартире почти тихо. Где-то на периферии сознания трещит электричеством парящий чайник, негромко хлопает дверца холодильника, об ободок чашки гремит чайная ложка. Арсению не спится, несмотря на излишнее содержание алкоголя в крови. Неожиданно бодрит постороннее присутствие, заставляя держаться настороже и ожидая подвоха. Удара в спину, если того угодно. Шастун возвращается чуть слышно, едва ли не крадучись. Снова опускается на пол возле кровати, переплетая длинные, все в кольцах, пальцы в замок и опуская на них голову. Арсений видит это сквозь неплотно зажмуренные веки, притворяясь спящим, но будучи уверенным, что его давно раскусили. — Засыпай давай, — тихо, но не злобно бурчит Антон, придвигаясь ближе. — У нас до собрания осталось часов восемь, не больше. — Сам засыпай, — парирует мужчина, приоткрывая глаза. — Не следил бы за мной – спокойно дрых бы сейчас дома. — А как за тобой не следить, если на геройства потянуло? Я же по-доброму. — Не сомневаюсь, — тихонько зевает Арсений, поворачиваясь лицом к другу. — Ты добрый. За это тебя и люблю. А после этих слов, мучительно долгие секунды спустя, Арсений проснулся. Проснулся, протрезвел и, кажется, обзавёлся первой сединой. Потому что надо же было додуматься сказать такое! Проболтаться, хоть весь вечер, а также целые дни и месяца напролёт сдерживался и таился. Затаив дыхание, он ожидал вердикт – любой, который он примет с должным спокойствием и надлежащей взрослому самостоятельному мужчине уверенностью. Всё равно обращать всё в шутку было уже поздно – затянулось неловкое молчание. — Нет, Сень, не смешно. — Отвечает Антон и в его словах Попову чудится грусть напополам с подавляемой злостью. — Если бы любил – не заставлял бы так волноваться. — А ты не волновался бы. Своих проблем не хватает что ли? — Не волновался бы, если бы не любил. Всё оказалось намного проще. Настолько, что по губам обоих скользнула нервная усмешка. И как-то неожиданно всё смешалось в сумбуре рук, потянувшихся друг к другу, губ, соприкоснувшихся тел – одного, навалившегося, и другого, придавленного чужой жаркой массой. Стало до одури душно и тесно, но одуряюще хорошо и правильно. Одежда липла к коже, а кожа к простыням и сбившемуся в кучу покрывалу, но обращать на это внимания не было времени. Арсений был полностью занят Антоном. На Антоне было слишком много всего – рубашка, мгновенно полетевшая на пол, футболка, присоединившаяся вскоре к ней, грубые, неприятные на ощупь джинсы. Проворные пальцы Шастуна слишком быстро проникли под майку мужчины, лёгкими нажатиями проводя по коже, стягивая осточертевшую, не особо-то и нужную теперь одежду. Поцелуи перемежались с лёгкими укусами и касаниями губ к оголённой коже, воздух в комнате наполнялся шорохами пополам с тяжёлым дыханием, пропитываясь утренней духотой, создавая слишком странную атмосферу чего-то большего, чем случайный секс. Арсений тянется вниз, хватаясь пальцами за шлевки чужих джинсов, пока ещё не стягивая, оставляя шанс пойти на попятную, но держа уже слишком крепко. Перед глазами по-прежнему мешанина из звёздного света и осколков разлетающейся на части комнаты. И в этом хаосе только одна статичная точка – лицо Шастуна, растерянного и раскрасневшегося, тоже не верящего во всё это до конца. И для того, чтобы убедиться самому, а, главное, убедить Антона в том, что они действительно рядом, вместе и в одной постели, Арсений мягко касается его лица, проводя по скуле и губам, разглаживая чуть заметные морщинки у уголков рта, легко царапая подушечки пальцев щетиной. Это отрезвляет. Не настолько, чтобы прекратить, но достаточно для понимания того, что всё заходит действительно далеко, так, что не отшутиться, ни забыть. А ещё, Арсений до сих пор немного пьян. А ещё, у них нет смазки. А ещё, до сих пор не ясно, в каких они с Антоном теперь отношениях и что же делать дальше. А ещё сотни разных «а ещё», заставляющих даже на время забыть о том, что любовник (нет, любимый!) вот прямо сейчас раздевает его до конца. — Сень, ты чего? — удивленно спрашивает Антон, аккуратно переплетая свои пальцы с его и заглядывая прямо в глаза. — Что-то не так? Вместо ответа, перешагивая последний Рубикон, Попов ловко поддевает небольшую пуговку и стягивает джинсы Шастуна, вместе с бельем, по колено. Теперь они на равных - полностью раздетые и полностью обескураженные, словно школьники перед первым разом. Антон отстраняется, не выпуская его руки из цепкого замка, другой стягивая джинсы и бельё до конца, а после долго и неловко шарит в карманах, ища что-то. Через несколько мгновений в его руке лежат несколько разноцветных квадратиков-презервативов. — Не смотри на меня так, — отводя взгляд просит Антон. — От чувств тоже можно попытаться вылечиться. — И получилось? — спрашивает Арсений. Голос его сквозит ревностью. А ещё неприкрытым желанием, уже не отдающим сомнением. — Если бы получилось, я не был бы сейчас здесь. Больше никаких доказательств и не нужно. Арсений вдруг с удивлением понял, что всё произошедшее за неожиданно длинные, почти бесконечные сутки неизбежно вело к этому – забытые в машине ключи, бар, сообщения, давно закрытое метро. Осознание этого ударяет в голову хлеще водки, неожиданно развязывая руки. Антон скатывается на кровать, сброшенный и прижатый Арсением. Руки его теперь везде – гладят, сжимают, царапают – легко-легко, едва касаясь и сильно, с нажимом, почти до крови. Пальцы мечутся по тонкому телу, с силой проходятся по выпирающим рёбрам, словно пересчитывая их, стараясь запомнить каждый изгиб и каждую впадинку. Хаотичность движения рук – полное безумие, но так приятно! Арсений ещё немного пьян, вопреки расхожему мнению не трезвея из-за внезапно нахлынувших чувств и эмоций. Когда уже пора приступать к делу, когда Антон, раскрасневшийся, запыхавшийся и с зацелованными губами, едва ли не рычит от безвольной злобы на чёртову медлительность и обстоятельность, Попов всё никак не может оторвать от него ни рук, ни взгляда. Остатки крема из прикроватной тумбочки уходят на щедрую подготовку, отнимающую много времени и много душевных сил. Остатки самоконтроля улетучиваются вслед за кремом, впитываются в податливое тело, превращаясь в чистый темп, рваное дыхание, стоны и все остальные сопутствующие, чрезвычайно важные детали того, что останется в памяти обоих надолго, навсегда. — Арсений... — в стоне тянет Антон, опрокидываясь на смятую постель. И всё так по киношному красиво - чужое тело в первых лучах утреннего солнца, нашедшего всё-таки лазейки в плотных шторах, неровно вздымающаяся грудь, засосы, укусы, следы от коротких ногтей, по рёбрам вычертивших путь. По киношному, но не смотрится дешево. Сам Попов многое отдал бы, чтобы увидеть это ещё много-много раз. В идеале, каждое утро на протяжении долгого времени. Он сам выглядит ничуть не хуже, практически видя своё отражение в затуманенных глазах и таких же мыслях. Они уютно сворачиваются на постели вместе в один большой и тёплый клубок, не говоря больше ни слова друг другу. Череда случайностей замкнулась, давая им то время на отдых, которого обычно так безбожно не хватает. Позже, проснувшись, Арсений перечитает сообщения на своём телефоне, злясь на себя и недоумевая, как мог заставлять своих друзей и коллег так волноваться. Но это позже. А пока, в полузабытьи прижимая к себе сонного любовника (нет, не просто любовника - любимого), Арсений понимал, что его проблема не решится сама собой. Неон вывесок и крепкий вкус выпивки манили его даже сейчас. Но теперь у него был не просто фонарь, освещающий путь к дому. Ярко-ярко ему светила путеводная звезда. И ради этого света, ради этих отношений, Арс готов был преодолеть всё.