всё просто

Намджун встречает Чимина в Хондэ, в каком-то из бесконечных сомнительно-дешёвых заведений. Чимин выплывает из толпы, не особо выделяющийся и тоже сомнительный, улыбается, подзывает пальцем и говорит: «Чувак, давай закинемся». Намджун думает, что это странно – вот так вот цеплять незнакомого человека и предлагать закинуться. Вдруг он коп под прикрытием или какой-то дикий нарик, вдруг он сейчас свернёт Чимину шею в подворотне или съездит ему битой по затылку, заберёт всё, что у того с собой, и свалит. Чимин улыбается пьяно, ждёт ответа, и Намджун думает, что может себе позволить – у него сорвалась крутая сделка, слетела куча бабла и пара сотен очков по шкале уважения. У Чимина мягкий голос и мягкие пальцы, с нажимом вкладывающие в руку Намджуна таблетку. Чимин говорит: «Приход просто шикарный», - и тянет Намджуна в самую гущу мельтешащих огней и тел. Они тусят так несколько дней. У Намджуна полная жопа в творчестве, ему хочется забыться и расслабиться, а Чимин мелкий и весёлый – прыгает себе, скачет, купаясь в лучах прожекторов, такой гармоничный и правильный, как недостающий пазл. Он в клубе всегда, когда бы Намджун ни пришёл, всё такой же стабильно весёлый и с этим своим «чувак, давай закинемся». Намджун сам не запоминает, как приглашает Чимина зависнуть у него, но тот говорит «окей» и молчит всю дорогу. Смотрит перед собой, пробегается глазами по фонарям и ярким неоновым вывескам. Намджун молчит тоже, он вообще не из болтливых. Таким Намджун видит Чимина впервые. Он не запоминает, когда Чимин уходит, и не скучает по нему – даже не сомневается, что вечером Чимин будет на месте. И Чимин приходит – вот только не в клуб, а к Намджуну домой. Звонит в звонок, неловко переступает порог – непривычно трезвый – и почти смущённо трясёт практически пустой упаковкой викодина. «Закинемся?» Намджун хмыкает и пропускает Чимина внутрь. Они запивают колёса пивом, надираются в щи, и тогда Намджун впервые видит это. Чимин не включает музыку, как подсознательно ожидал Намджун, не тянет того просто трястись в тишине, не болтает без умолку всякую фигню. Пьяный Чимин раскрывает перед Намджуном поражающую своей многогранностью пустоту. Чимин странный. Он не похож на типичного тусовщика, не похож на любителя закинуться, на обычного наркозависимого не похож тоже. Чимин в глазах Намджуна вообще больше не похож на одного из. Чимин какой-то будто из ограниченного выпуска. Офигенное глянцевое издание комиксов, юбилейное. С плотными качественными страницами, со сложным – с первого раза не разберёшься – сюжетом и, конечно, ограниченного тиража. Чимин – грёбаная коллекционка, такая сложная и непонятная, будто бы и невозможная для разгадывания вовсе, но держать её хочется при себе. Не в сейфе даже, а под подушкой и так, чтобы ствол тоже был рядом – вдруг кто-то задумает покуситься. Чимин всплывает на поверхности жизни Намджуна то тут, то там со своим извечным «давай закинемся», а потом лежит и молчит. Смотрит в потолок. Сидит и смотрит на стены. В Чимине что-то глубокое и скрытое, что-то надломленное и порушенное. Намджун не понимает Чимина, не понимает его образа жизни. Чимин вообще не поддаётся никакому анализу, Намджун далёк от такого. У него наклёвывается новая сделка, которая может вылиться во что-то неплохое, дорогостоящее. Намджун чувствует, что Чимин тоже может вылиться во что-то другое, и это пугает, потому что обещает быть затратным, обещает, в худшем случае, пустить жизнь Намджуна под откос и угробить её. Чимин не обещает ничего, кроме того, что приход будет шикарным. Намджун как-то спрашивает у Чимина, о чём тот думает, пока смотрит перед собой. Говорит: «Ты даже не моргаешь, иногда подолгу не дышишь». И добавляет: «Ты вообще нормальный?». Намджун резкий и прямой, он ломает не только физическое, но и ментальное – он многое ломал за свою жизнь. Чимин округляет глаза, будто шокирован таким вопросом, а потом смеётся и отвечает, как отвечают на вопросы о форме Земли или о чём-то таком же очевидном: - Нет, конечно. И не отвечает, о чём именно думает. Чимин вообще о себе ничего не рассказывает, и даже то, что он из Пусана, Намджун узнаёт только по диалекту, который иногда прорывается. У Чимина большие глаза, тёмные такие, и душа в них тёмная тоже, надломленная. Намджун думает, что Чимин не похож на сбежавшего пацана с надуманными проблемами, и поэтому сам себе надумывает кучу дерьма. Типа того, что вдруг Чимин кого-то убил или ограбил, или кто-то издевался над ним, или, может, Чимин вообще отсидел. Намджун хохочет: на отсидевшего Чимин не похож точно. - А теперь давай закинемся. Намджун тогда отказывает ему впервые, потому что надо работать, дела вроде бы начинают налаживаться, да и вообще хватит уже. Чимин пожимает плечами, садится на диван в студии и вполоборота бросает небрежно: «Я тогда сам, ты не против», - и даже ради приличия не добавляет вопросительную интонацию. Чимин знает, что Намджун не против, и тот искренне не понимает, откуда такое можно знать, если Намджун сам не знает, за он или против. У Чимина с собой какая-то новая хрень, сбадяженная непонятно где, но, скорее всего, качественная. Намджун ни разу не видел Чимина с каким-то дерьмом. Он эдакий элитный наркоман, не ясно откуда берущий деньги и саму наркоту. И появляется Чимин тоже не ясно откуда постоянно, как будто грёбаный воображаемый друг. Он говорит отрывисто, как загадки загадывает. Отвечает на стрёмно сформулированные вопросы Намджуна стрёмно сформулированными ответами. - Что с тобой случилось? - По моему сердцу проехались асфальтоукладчиком. О боже, думает Намджун, и в груди загорается болезненно-острое чувство разочарования. «Просто несчастная любовь». Намджун говорит вслух: - Просто несчастная любовь? - Просто? У тебя вообще всегда всё просто, да? Тогда Чимин впервые на памяти Намджуна встаёт под приходом. Подходит, хрупкий, шатающийся и поразительно уютно устроившийся в своём горе. Он разворачивает кресло Намджуна к себе, садится на его бёдра, и Намджун даже почему-то не думает вскрикнуть «воу, чувак! давай без этого!». Чимин наклоняется близко-близко, его глаза блестят, радужки совсем не видно – открытый космос. - Твоё сердце берут, - он обводит указательным пальцем левую сторону груди Намджуна, - как ненужного котёнка из коробки в переулке, дикого и недоверчивого. Отмывают, ухаживают, греют, - и накрывает ладонью. – От него отходит короста, а внутри оно – слишком мягкое. О нём начинают заботиться, и оно привыкает, такое глупое и наивное, потому что впервые оказалось в такой ситуации, потому что нет иммунитета… - Чимин говорит быстро-быстро, и Намджун думает только о его словах, сосредотачивается на них целиком и полностью, потому что иначе всего и не разберёшь. Чимин задыхается. Переводит дыхание и продолжает: - К хорошему быстро привыкаешь… - он ведёт носом по щеке Намджуна, кладёт губы на ушную раковину и шепчет дальше возмутительно тихо, но зато медленно. – А потом вдруг выясняется, что жизнь, блять, для этого котёнка не создана. Что это слишком ответственно, иметь рядом с собой отдельную жизнь! Что ты такое не потянешь! Что будет лучше… вам обоим… друг без друга. Чимин комкает в руках футболку Намджуна и скулит: - Для ненужных сердец не существует приютов… - а потом роняет свою голову на плечо Намджуна, уютно устраивает лицо в месте между шеей и плечом и ревёт. Не как девчонка даже – как ребёнок, которого родители оставили впервые одного дома, бессердечно закрыли дверь, заверив «всё будет в порядке, сынок» и даже не сказав, на сколько уходят. Намджун тупо сидит. Руки неловко болтаются, как две макаронины, а сам Намджун похож на бревно, и мозг его будто деревенеет тоже. Футболка на плече мокрая, как после душа. Намджуну как-то резко становится параллельно, что там произошло в жизни у Чимина, что он прячет в себе. Намджун думает, что есть потайные коробки, которые лучше не открывать. Есть скелеты в шкафах, увидев которые один раз, жить спокойно и как прежде больше не сможешь. Намджун слишком дорожит своим относительным «спокойно и как прежде». Чимин успокаивается резко, обрывая истерику, будто у него батарейка села. Хмыкает в шею, бессознательно елозя по ней губами: - Просто несчастная любовь? Всё действительно просто, - и как-то весь опадает резко, расслабляется, разваливается на Намджуне полумёртвой коалой и заканчивает: – Просто несчастная жизнь. Они сидят так долго-долго, Чимин дышит и моргает – ресницы щекочут намджунову голую шею, а дыхание скользит по кадыку, тёплое и нечастое. После этого чиминово «давай закинемся» исчезает. Он приходит каждый день, тускло-блестящий, заполненный пустотой внутри самого себя и уже под чем-то. Разваливается на диване упоротой кляксой и снова молчит. Слушает, как Намджун работает. Иногда его прорывает: он говорит сбивчиво, будто бы не поспевая за собственными мыслями, задыхается, переводит дыхание и философствует. Чимин вываливает на Намджуна тонны своей страдальческой псевдофилософии, забрызгивает его всего кровью из всё ещё кровоточащего сердца. Чимин худеет, начинает пахнуть тяжёлым табаком и время от времени – алкоголем. Намджун не запирает дверь в квартиру. Он говорит самому себе: «Чёрт, опять забыл закрыть», - а потом думает, что идиот и что с ним что-то не то. Намджун работает в наушниках, а Чимин приползает каждый день, и, если он позвонит в дверь, Намджун просто-напросто не услышит. Чимин говорит как-то: - Напиши песню о боли. Намджун разворачивается и вопросительно изгибает бровь. Чимин на него не смотрит, сидит играется с зажигалкой – тяжёлой такой, металлической – откидывает крышку, зажигает пламя, смотрит на него, а потом тушит пальцем. Говорит: - Такой, которая у тебя в лёгких вместо воздуха. Которая заполняет тебя всего, позволяя существовать. Заменяет собой жизнь. О такой боли… от которой ты не страдаешь. Она просто ломает тебя – больно всего секунду – взрывает твой мозг, и больше тебя нет. Жизни нет. У Намджуна мозг в кашу, а сердце дерёт так, как обычно дерёт горло, когда простужаешься. - Напиши о боли в оболочках из людей. Намджун отворачивается и хочет забыть об этом поскорее. Чимин больше вообще не приходит чистым. Всегда под чем-то. Он всё ещё нелепый и потерянный, какой-то чуждый для этого мира наркотических развлечений. Намджун был в андеграунде, он знает, каково там, знает, каково подолгу не быть чистым, знает людей, которые жизни без этого не мыслят, знает даже тех, кто другой жизни-то и не видел. Чимин не похож ни на одного из них. Чимин какой-то светлый. Чимину бы учиться где-то, где появиться в неглаженной рубашке стыдно, где есть форменная одежда и лужайка для обедов. Намджун так и видит его: в кардигане поверх рубашки, со стопкой книг и лёгкой улыбкой где-нибудь в библиотеке. Или дома, в очках с толстой чёрной оправой, которые постоянно съезжали бы на кончик носа, и Чимин поправлял бы их, читая очередной талмуд по какой-нибудь, к примеру, экономике. Но вместо этого Чимин заваливается ночью, когда у Намджуна намечается охуительно разрушительный дедлайн. Намджун на взводе, у него сделана только треть работы, а сдать всё надо через несколько дней. Намджун не спал и не жрал нормально больше суток, его накаляет всё, даже то, что для того чтобы дышать, нужно напрягать лёгкие. Чимин проскальзывает в квартиру мешковатой тенью, на нём та же одежда, что и вчера, и позавчера. Он садится рядом с Намджуном прямо на пол, утыкается лбом в бедро. И его снова прорывает, он шипит возбуждённо, с хрипом: - Знаешь такой типаж, который любит на расстоянии? Который считает себя недостойным? Типа «тебе будет лучше без меня»? О, да, Намджун думает, что без Чимина ему было бы намного лучше. А ещё без чёртового дедлайна, без диких заказчиков, которые заказывают впритык, и снова без Чимина. Без постоянно обдолбленного, безответно влюблённого Чимина. Было бы лучше без его лба, так доверчиво жмущегося к бедру, без его бессильного отчаяния. «Чего тебе не хватает? – думает Намджун. – У тебя же есть я» «Просто будь моим и успокойся, наконец», - мысль такая чёткая, такая оформившаяся в сознании Намджуна, что звучит как что-то само собой разумеющееся. Намджун даже не ужасается, просто вспоминает, как Чимин выплыл к нему из толпы полудетишек в клубе, похожих на одного большого монстра, жрущего таблетки и дёргающегося в такт режущему слух клубняку, как подошёл и предложил закинуться. Пообещал крутой приход. Намджун думает, что приход действительно был крутым. Отходняк вот только не очень. Намджун всё ещё прямой и резкий, если бы он шёл в политику, то, наверное, его лозунгом было бы «Ким Намджун за правду!». Он дёргает Чимина на себя за капюшон – неаккуратно и вообще не предусмотрительно, нитки трещат, а самому Чимину, наверное, очень больно – ворот упирается ему в кадык. И выплёвывает в самое его лицо, дезориентированное от резкого подъёма: - Просто будь моим и успокойся, наконец, - Чимин смотрит растерянно, округляет большие глаза с обрушенной галактикой внутри. Застывает на целую долгую секунду. А потом тянет к Намджуну едва выглядывающие из огромных рукавов безразмерной толстовки тонкие маленькие ладони. Он снова замирает на Намджуне полумёртвой нетрезвой коалой на всю ночь. У Намджуна в голове вспышка веры в светлое будущее взрывается похлеще прихода. Он работает, как заведённый, всю ночь, а утром уезжает к заказчику показывать демоверсию трека. Когда Намджун возвращается, Чимин тянет кокс прямо на его кухонном столе, выравнивая дорожки грёбаной дисконтной картой из супермаркета на углу. Чимин заинтересован в этом больше, чем в дыхании и, например, пище – по нему видно, и Намджуна от этого дёргает. Он был не против развлечений Чимина, даже за (у того талант искать нормальную дурь и прочее), пока не осознал, что для Чимина это развлечением не было. Чимин живёт этим, подменяет настоящее вымышленным и даже сейчас сидит у него, Намджуна, на кухне и дышит коксом. И ему похер на воздух. Намджун проходит мимо него, вздёргивает бровь, выдавая иронично-скупое: «Серьёзно?», - и ныряет в кабинет. Сердце Намджуна оттягивает вниз навязчивым чувством грядущей кульминации, а за ней – конца. Чимин вползает часа через полтора. На нём намджунов домашний свитшот, светло-светло небесно-голубой, мокрые волосы зачёсаны назад, а на ногах совсем ничего нет – только боксеры. Ноги у Чимина сухие и тонкие, все в рельефных жёстких мышцах (Намджун снова мельком думает, что Чимину в такой жизни не место). Вода повсюду: она течёт с волос Чимина по шее, оставляет тёмно-голубые пятна на плечах и следы стоп на полу. Чимин вялый и явно упоротый даже больше, чем обычно. Намджун ничего не говорит насчёт одежды. Намджун не против. Он вообще мало говорит и вообще, похоже, что бы Чимин ни сделал, он будет не против. Намджун не против Чимина в своей жизни, а его колотящееся сердце – очень даже за. Чимин сидит на диване тихо, но больше не смотрит в никуда. Он смотрит между лопаток Намджуна, и тишина тяжёлая такая, гнетущая, постоянно разрываемая щелчками мышки, как холостыми выстрелами. Чимин сидит, сидит, сидит тихо, пока Намджун не снимает наушники, чтобы сделать перерыв – и его развозит. Чимина снова несёт, он говорит и говорит, захлёбывается во всём этом своём любовном дерьме, и Намджун думает, что зря вообще тогда спросил, думает, что сорвал какую-то печать, которая сдерживала монстра (которая сдерживала, на самом деле, поток дерьма, тоннами теперь льющийся в уши Намджуна и в его душу). Чимин любит как-то по-больному, целиком и полностью, с надрывом, надломом, неправильно и так чертовски притягательно. Намджуну хочется в свою жизнь именно такого вот Чимина – надломленного и нездорового, почти съехавшего с катушек от чувств. Намджун понимает, что это глупо до ужаса, что вообще зря это говорит, но остановить себя не в состоянии. Из-за Чимина его жизнь, его чувства и рассудок с огромной скоростью несутся куда-то прочь, и Намджун просто не может справиться с этим, не может взять под контроль. Он говорит: - Забудь обо всём, кроме меня, - Чимин не обращает внимания. И тогда Намджун добавляет: - Потому что я ничего, кроме тебя, не вижу. Чимин замирает. Не так, как до этого – неосознанно пялясь перед собой и выпадая из реальности. Сейчас Чимин смотрит осоловело, но сосредоточенно. Пялится этими своими колодцами, утаскивает Намджуна в них здоровенными крепкими клешнями – «это. место. слишком. нежное» - и тычет пальцем в сердце. Чимин целуется медленно, без смака – так, будто сейчас вырубится; точно так же, как живёт. Намджуну его так целовать не хочется. У Намджуна всё кипит внутри, у Намджуна грёбаное тывсямояжизнь к Чимину, а тот страдает. Не по Намджуну. И целует вот так вот с отголоском боли и кокса. Руки Намджуна лежат на голых влажных бёдрах Чимина, и тот едва-едва отрывается от губ Намджуна, елозит своими по его и шепчет вдруг доверительно так, интимно: - Кому вообще лучше от того, что мы порознь? И у Намджуна внутри что-то громко, со свистом, обрывается. Встретить Чимина было не круто. Намджуну хреново. Он с каким-то больным наслаждением проводит рукой по мягкому мокрому затылку Чимина, не увеличивает, напротив, до невозможного сокращает расстояние между их губами и также интимно шепчет: - Может, это от того, что тебя не любили? У Чимина в глазах – битое стекло, а Намджун смотрит на него, не моргая, и сам не знает, что думать. Он устал от всего этого, устал от того непонятного, что чувствует к Чимину – и когда тот вдруг отталкивается от Намджуна, как от стенки, того осеняет. Чимина не хочется растаптывать, хочется просто себе рядом, просто любить, пусть даже и безответно, пусть через боль. Намджун не может поймать его – никогда не мог. Чимин натягивает штаны, обувается и пулей вылетает из его квартиры, даже дверью не хлопает. Не оставляет после себя ничего, кроме безразмерной толстовки в стиралке, вымазанной белым дисконтной карты и воспоминаний. Намджун всё ещё не может поймать его – и никогда не сможет. Наверное, так будет проще. Больше не оставлять открытой дверь, не ждать. Не представлять, как Чимин однажды переборщит или исчезнет неизвестно где. Намджуна преследует навязчивое чувство конца: ничего больше не будет, как было эти полгода, ничего не вернётся на круги своя. Чимин прочно впечатался в его жизнь, с разбегу, раз и навсегда. Такой чуждый, такой двоякий и непонятный, такой… ни разу Намджуну не принадлежащий. Чимин просто перестаёт приходить, и где-то на десятый день Намджуна вдруг осеняет, что он даже не знает его номера. Намджун думает о Чимине днями напролёт, даже не скрываясь от самого себя, а ещё он работает и к наркотикам – ни-ни. Намджун пишет песню о боли.