Ежевика...

— На часах полночь. Интересно, не слишком ли это поздно, чтобы возвращаться с работы, которая заканчивается в шесть вечера? Да, безусловно, поздно, — я передвигал ногами, пытаясь не свалиться где-нибудь от жуткой усталости по пути в родные стены. Единственное, что мне сейчас нужно – это дом, горячая ванна и… Хосок. Мой любимый, такой ласковый Хосок. С его вечными подрыгиваниями под музыку, бесконечными смешками и просто дурачествами. Но жизнь ведь диктует свои правила и порядки – и там я вижу Хосока лишь, когда он так мило посапывает, крепко обняв подушку. Вот она, знакомая улица, дом, двери, и тут мои мысли путаются… «Что это?» — мыслить адекватно не получается, ведь этот аромат такой приятный, такой манящий, такой мой… Дверь медленно подчиняется и позволяет хозяину жилища пройти внутрь. Слишком громко скрипит, слишком много шума… Слишком. — Нужно будет смазать петли, — произношу я тихо, но тут же мысленно посылаю всё куда подальше, ведь меня окутывает всё тот же приятный аромат спелой ежевики. Я обострен до предела, настроение – валить и трахать. Кажется, в квартире становится жарко. Да, наверное, но причиной тому – сладкий аромат. Пытаюсь сконцентрироваться, но все попытки оставить хотя бы остатки разума при себе заканчиваются ничем. Не могу думать ни о чем другом. Этот запах пропитал меня, я растворился в нём. Жадно глотаю накопившуюся слюну. Тело схватывает приятная дрожь, концентрирующаяся в паху. Тусклое освещение не помеха моим движениям. Я выучил каждый уголок этой квартиры. Медленно, но верно подбираюсь к спальне, с упоением проворачивая в сознании картинки не самого лучшего содержания. Заветная дверь в спальню. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее слышу тихие всхлипы, больше напоминающие… стоны. «Моему малышу, наверное, плохо», — единственное, что проносится в голове. Хосок – мой единственный. Хосок, который лежит в самой провокационной позе. Раздвинутые до предела ноги, согнутые в коленях – так манят. Я, как завороженный, просто смотрю на это… Глаз не отвести. Хосок, который так запредельно стонет. Хосок, который ласкает себя. Его тонкие пальчики проходят по такой маленькой и аккуратной головке. Голова откинута как можно дальше, ресницы предательски подрагивают, а с уст вылетает четкое: «Намджу-у-ун». Губы давно искусаны в кровь, и даже при таком тусклом свете отчетливо видно ярко-розовый румянец на щеках. Тонкие струйки пота медленно скатываются по подкаченному и такому напряженному телу. Опускаю взгляд ниже и вижу, что простынь давно промокла насквозь. Свежий аромат ежевики снова окутал меня прекрасной пеленой. Переносит в мир фантазий и удовольствия. Картинка перестает быть четкой, всё плывет, а вместе с тем плывут мои мозги, ведь единственное чувство во мне сейчас – желание: звериное, дикое, необузданное… Всё плывет под тихое: «Намджу-у-у-ун». Голову заполняет единственное желание: подмять своего непослушного мальчика – много раз непослушного. Словно в тумане я врываюсь в комнату, где лежит обмякший после оргазма, но всё ещё напряженный Хо. — Хосок… — единственное, что я пока ещё могу сказать. В кровь попадает ещё более устойчивый запах ежевики. Я срываю с себя этот чертов костюм. Слышу, как ткань трещит по швам, но сейчас это совершенно неважно. Моё терпение рвется так же быстро, как материя покидает мое тело. Хосок жадно смотрит на меня, желая поскорее притронуться, прильнуть всем телом. Что же, не смею его задерживать. Приближаюсь к нему, так медленно, будто играя. Хотя самому уже не терпится, и по внушительному бугорку не трудно догадаться, о чем же я думаю. Словно ночная тень, я накрываю Хосока собой. – Сегодня я буду иметь тебя везде, детка. Вон у той стены, на кровати, в кресле, на подоконнике. Ты будешь молить меня остановиться, но я и не подумаю, – свирепый оскал озарил моё лицо. Лишь от одного представления этих сцен можно уже не только возбудиться, но и кончить. — Намджун, не медли, — его голос хрипит, даже почти сорван. Этот человек больше не похож на того жизнерадостного и веселого Хосока. Теперь он скулит, словно маленький щенок, которого нужно отогреть, накормить, оттрахать до потери пульса… Он притягивает меня к себе, льнёт, словно я единственное спасение в этом мире. Глоток кислорода… Так и есть! В его глазах я – целая Вселенная, тысячи галактик, миллионы звёзд, и я принадлежу ему. Очерчиваю линию подбородка, но стараюсь не порезаться от его остроты. Дальше: шея, ключицы, плечи, грудь. Все эти места покрываю тоннами поцелуев. Оставляю десятки укусов и алых роз-засосов. Добираюсь до сосков. Вот они, ореолы с самыми красивыми бусинами на всем его теле. Сжимаю и оттягиваю одну из этих бусинок, а к другой – припадаю губами. Стоны, выдохи, подергивания – вот чего я добиваюсь от Хосока с постоянным успехом. Его тело, как и раньше, молниеносно реагирует на каждое, даже самое незначительное прикосновение, оставляя того в нокауте эмоций и ощущений. Дыхание сбито напрочь, слишком громкие вдохи, слишком томные выдохи. Всё слишком, и поэтому уровень адреналина зашкаливает, и мне конкретно сносит крышу. Медленно веду рукой по прочерченному рельефу мышц «моей надежды», опуская руку на пах. В ответ я слышу лишь тихое мычание. — У нас есть целая ночь, куда спешить? — медленно провожу ладонью по всей длине, срывая с его уст сладкие стоны и всхлипы – лучше любой музыки, честное слово! — Не останавливайся, умоляю, — он вскидывает бедра, толкаясь в руку. Я не даю ему полного контроля, поэтому сам медленно вожу по члену, размазывая капельки смазки по стволу. Медленные, плавные движения добивали нас обоих. Когда одного пальца внутри Хо нам обоим показалось мало, то я добавляю второй. Видеть, как дрожит Хосок – дорогого стоит. Ноги разъезжаются в разные стороны, руки блуждают по постели, пытаясь найти ту нить, ту веточку разума, за которую можно зацепиться. Но её нет, как нет и самого разума сейчас. Есть только чувства, запахи и мы… Для нашей Вселенной этого достаточно. — Намджун, Намджунни, Джунни, Джун… — моё имя звучит в его устах как-то интимно, сокровенно, и это не может не радовать. Ещё больше меня радует его реакция на мои движения. Как месяц, освещающий нам путь, выгибается мой любимый. Его пальцы проходятся по моей спине, заставляя стадо мурашек пробежать по телу. У Хосока состояние, а-ля «не трахнешь меня ты, трахну себя сам». Вся его хваленая надежда катится ко всем чертям, как и здравый смысл на пару с крышей. Второй рукой оглаживаю бедра, приближаясь к заветной дырочке. Стоило только задеть сфинктер, как Хоуп весь напрягается, а затем выдавливает лишь: «Хочу» – мне этого достаточно, чтобы без подготовки войти в него, добавив в ежевику немного яблок. Хосока трясет, как последнюю сучку, а у меня просто мутно перед глазами. Несмотря на весь наш опыт, он по-прежнему тугой, как и в первый раз. Это мне в нем особенно нравится. Меня трясет не меньше. Запах и его узость в комбинации дают невероятную реакцию – я держусь из последних сил, чтобы не сорваться на бешеный ритм. Стены впитают не только запах похоти и секса, но и наши ароматы. В этом не может быть и сомнений…