Полюбишь ли ты меня снова?

Вечер медленно опускался на город, и вместе с вечером пришёл дождь. Капли с мягким шуршанием падали на землю, били по листьям, прибивали пыль на дороге. Где-то вдалеке слышалось ворчание грома, изредка сверкала молния. Вначале гости мадам Савуа заинтересовались зрелищем за окном, но вскоре оно им наскучило, потому что из-за непрекращающейся серой льющейся завесы было трудно что-либо разглядеть. Мадам Савуа, немолодая статная женщина, ещё сохранившая остатки былой красоты, со вздохом отвернулась от окна и обратилась к присутствующим с извиняющейся улыбкой: — Что же поделать, господа, осенью дожди в Париже особенно часты. Господа согласно покивали. В просторной полутёмной гостиной расположилось около пятнадцати человек: дамы в ярких платьях сидели на креслах и диванах, напоминая своим видом цветы, искусно разбросанные по комнате, мужчины стояли или сидели возле них. Послеобеденный разговор, бывший поначалу весьма оживлённым, постепенно затухал, и, чтобы оживить его, мадам Савуа обратилась к господину Бонне, чиновнику, занимавшему почётное место в департаменте: — Мишель, я слышала, что вы прекрасный рассказчик. В такие вечера, как этот, самое время для интересной истории, не так ли, господа? Господа поддержали её одобрительными возгласами. Жюли Мерсьер, хорошенькая черноглазая брюнетка, чьё изящество и смуглоту подчёркивало белое шёлковое платье, воскликнула: — В самом деле, месье Бонне! Мы были бы вам очень благодарны! Мишель Бонне с видом заправского рассказчика откашлялся, поправил густые седые усы и поудобнее устроился в кресле. — Что ж, дамы и господа, если вы просите меня, я не смею отказывать. В моём арсенале множество историй, извольте выбрать, какую вам поведать? — О любви! — порывисто воскликнула Жюли и тут же, смешавшись, опустила длинные чёрные ресницы. По гостиной пронёсся тихий смех: ох уж эти женщины, всё бы им слушать и говорить о любви! — Слушаюсь, мадемуазель, — Бонне приложил руку к груди и слегка поклонился. — О любви можно говорить бесконечно. Один мой знакомый утверждал, что настоящей, чистой, бескорыстной любви не существует, но ему пришлось удостовериться в обратном, причём самым жестоким способом. Его звали Огюст, в то время, когда мы с ним познакомились, ему было около сорока лет. Высокий, широкоплечий, смуглый, он не носил ни усов, ни бороды, начинал лысеть, но умело скрывал это. В его жилах текла греческая кровь: у Огюста было лицо победителя и хищника, с острыми чертами и пронзительными карими глазами. Он был женат, жену звали Элеонора, и она тоже была красива — высокая, под стать ему, стройная, с чёрными кудрями, лежавшими на её голове подобно короне. Идеальная пара, скажете вы? Я тоже так думал, но потом, познакомившись с ними поближе, понял, как ошибался. Их совместная жизнь была пропитана ревностью, ссорами и изменами. Они женились по расчёту: она была из хорошей семьи, он богат. Но оба слишком любили командовать и подчинять себе других. Неудивительно, что из их брака не вышло ничего хорошего. Слуги в их семье часто менялись, уходили, не выдержав дурного характера хозяйки, но одна служанка, Эжени, задержалась дольше всех: о ней-то и будет моя речь. Она выполняла обязанности горничной и кухарки, одевала госпожу и прибиралась в доме. Трудолюбивая и скромная, она была на редкость честна, покорна и некрасива. Волосы у Эжени были рыжими, но не того чудесного золотистого днём и медного вечером оттенка — нет, они были морковно-рыжими, привлекали внимание, и бедняжка прятала их под косынку. Личико Эжени было усыпано веснушками, как перепелиное яйцо, нос курносый, сама она была очень, болезненно худа и миниатюрна. Хороши были только глаза — огромные, светло-серые и необыкновенно выразительные. Именно эти глаза и выдали её, они стали причиной её несчастий. Видите ли, господа, без ложной скромности замечу, что я привык обращать внимание на то, что другие люди пропускают мимо своего сознания. Я наблюдателен, и в этом моя беда. В тот день я обедал у Огюста, Эжени прислуживала за столом. Я старался не смотреть на бедняжку, чтобы не смущать её, но тут мой взгляд сам остановился на ней. Подавая Огюсту, она смотрела на него, широко распахнув глаза, и в их глубине я прочёл всё. О, эти два хрустально-серебристых озера! Какие тайны души человеческой были скрыты в них! Никогда служанка не будет так смотреть на господина — так только женщина, влюблённая без памяти, глядит на мужчину, ставшего предметом её любви. После нескольких визитов к Огюсту я окончательно убедился в своей правоте. Каким румянцем вспыхивало лицо Эжени, когда Огюст обращался к ней! Как улыбались её тонкие, бледные губы, когда она застёгивала упавшую запонку! Любое его слово, любое движение, обращённое в её сторону, вызывало бурю в двух серых озёрах. А Огюст обращался к ней редко, и чаще всего его слова были грубоватыми шутками вроде: «Эжени, подбери свои волосы, а не то подпалишь ими столовую!» Она краснела и торопливо скрывала рыжие пряди косынкой. Признаться, мне стало жаль бедняжку, но в то же время она заинтересовала меня. Как-то раз после обеда я начал расспрашивать Огюста об этой девушке. Оказалось, что она была дочерью какого-то буржуа средней руки, рано потеряла родителей и воспитывалась у богатой тётки. Обычная история — такие девушки либо выходят замуж за небогатых чиновников и всю жизнь живут впроголодь, либо становятся компаньонками, гувернантками и служанками и остаются старыми девами. Есть ещё и третий путь, но о нём я не осмеливаюсь говорить в присутствии дам. Итак, Эжени была служанкой Огюста и была влюблена в него. Каюсь, однажды я совершил страшную глупость — я спросил у него как бы невзначай: — А ты замечал, как на тебя смотрит Эжени? — Нет, — он пренебрежительно махнул рукой. — Да и что тебе за дело до служанки? — Мой друг, да ведь она влюблена в тебя! В глубине её серых глаз бушует целое море. Он расхохотался так громко, что спугнул несколько голубей — мы разговаривали на балконе. Отсмеявшись, Огюст ответил: — Если все женщины на свете откажут мне, то, пожалуй, я попрошу помощи у Эжени. Но ты прекрасно знаешь, что этому никогда не бывать! Я успел тысячу раз пожалеть о том, что открыл ему тайну Эжени. Огюст шутил над ней ещё больше, чем прежде; слова, срывавшиеся с его губ, были резкими и презрительными. К счастью, Элеонора ничего не узнала о причине такого поведения, иначе она немедленно уволила бы горничную. Мои попытки успокоить Огюста, призывы пощадить несчастную девушку ни к чему не привели. Я пытался поговорить с ней самой, но Эжени делала вид, что не понимает моих намёков, а изъясняться прямо я боялся. Да, вы можете смеяться надо мной, господа, но я действительно переживал за служанку, жалел её, возможно, потому что сам некогда пережил несчастье неразделённой любви... Впрочем, это совсем другая история. В конце концов, я перестал навещать Огюста, а вскоре уехал из города. Я отсутствовал несколько лет и успел почти забыть своего жестокого приятеля и его безответную горничную. Но судьбе было угодно свести меня с ними ещё раз. После странствий я вернулся в свой прежний дом, возродил некоторые старые знакомства и узнал, что с Огюстом случилось несчастье. Однажды он отправился вместе с женой на конную прогулку и не сумел справиться с лошадью. Его, прекрасного наездника, смял копытами конь! Огюст был серьёзно искалечен, он потерял возможность ходить и оказался прикован к постели, а позже — к инвалидному креслу. Разумеется, его дела пошли гораздо хуже, много денег уходило на лечение, и из богача он меньше чем за год превратился в бедняка, едва сводящего концы с концами. Элеонора, не вынеся жизни в бедности, ушла от него и вскоре вышла замуж за какого-то богатого старика. Постепенно всё меньше и меньше знакомых приходило к нему. Слуги ушли, и осталась только одна Эжени — по-собачьи верная Эжени! Я поспешил к Огюсту и застал удивительную картину. Да, дом значительно опустел, многих предметов мебели там уже не было — их пришлось продать. Но там было удивительно чисто и опрятно. Огюст ходил, правда, с большим трудом, опираясь на костыли. Он сильно похудел, остатки волос поседели, но меня больше поразило другое. Его лицо больше не было лицом хищника — его черты стали мягче и добрее, карие глаза смотрели не с насмешкой, но с кротким и нежным выражением. Эжени была тут же, в доме. Она побледнела так, что веснушки стали почти незаметны, руки были красными от работы, а серые глаза потеряли свою красоту. Как бы объяснить вам? Представьте, что море обмелело и превратилось в лужу — нечто похожее произошло и с её глазами. Огюст рассказал мне её историю — историю женщины, поистине заслуживающей сочувствия и восхищения! Пока он был в силе, она продолжала молча выполнять свои обязанности, терпеливо снося его насмешки. Почему она не ушла, спросите вы? Возможно, ей просто некуда было пойти; возможно, она не могла уйти от своей любви. После несчастного случая Эжени ухаживала за ним, выполняя все предписания врача, Огюст вспомнил мои слова, заглянул ей в глаза, в его душе вспыхнул огонёк... Проще говоря, он влюбился — единственный раз и на всю жизнь. И он страстно просил у Эжени прощения за прошлые унижения и равнодушие. Я много раз слышал, как он говорил о демонах и дьяволах, заставивших его сделать из служанки посмешище. При мне он называл её ангелом, клялся, что исправит все свои ошибки. И постоянно он повторял одну и ту же фразу: «Полюбишь ли ты меня снова?» Разве она не любила его, спросите вы? Я не знаю точного ответа на этот вопрос. Я верю, что она любила его всей душой, не из-за денег, не из-за красоты, а ради самой любви. Возможно, она нашла в глубине его души качества, которые он тщательно скрывал даже от самого себя. Эжени любила его и в горе, и в печали, но когда его сердце загорелось ответным огнём, было поздно. Она устала его любить. Она не ушла от него, потому что была слишком честна, слишком добра... слишком хороша для него. И теперь он тщетно пытался добиться её любви, а она была холодна как лёд, заботясь о нём и равнодушно принимая его ласки. Возможно, какую-то короткую часть своей новой жизни они были счастливы. Я видел иногда, как серые глаза Эжени снова светились подобно реке под лучами солнца, слышал восторженные восклицания Огюста «Она любит меня!» Даже если они и нашли утраченную любовь, у них было мало времени. В начале этого года Огюст скончался. Эжени сразу после его похорон исчезла. Кто-то говорил, что она покончила с собой, но я предпочитаю верить, что она просто уехала куда-нибудь далеко, чтобы забыть о своих несчастьях. Месье Бонне замолчал. Молчали и гости, подавленные неожиданно тяжёлой концовкой истории. Наконец Жюли Мерсьер глубоко вздохнула и произнесла, вытирая свои прекрасные глаза платочком: — О, вы были правы! Это и вправду настоящая, чистая любовь! Другие женщины не разделяли её мнения. — Разве можно так сходить с ума от мужчины, пусть даже самого красивого на свете? — воскликнула госпожа Мати, полная дама, затянутая в красное платье. — Никакая женщина, даже служанка, не имеет права позволять унижать себя! — Любовь... Она такая... — взволнованно произнёс месье Винсен, откидывая со лба густые чёрные пряди. — О, почему самые преданные женщины — служанки или горничные? Бонне довольно улыбался, видя, какое впечатление произвёл его рассказ. Госпожа Савуа смахнула с ресниц слёзы и дрожащим голосом произнесла: — Какая трагичная история! Вы взволновали меня, Мишель, теперь я не смогу уснуть! — Что поделать, сударыня, — отвечал тот, — истории о чистой любви, как правило, заканчиваются трагично. — Он откашлялся и позволил себе, поскольку был мужчиной в возрасте, подвести мораль: — Помните же о моём рассказе, господа, чтобы не пропустить истинную любовь и не восклицать потом: «Полюбишь ли ты меня снова?»