Живая агония

      Рыбьеног       Для него это совершение было полнейшим ужасом. Злобным когтистым кошмаром, выцарапывавшим голову и глотку. Поперек горла точно встал кровяной ком, а чужой страх затесался внутри.       Для него это ненормально.       Он знал, что подобное осуществляется, но и подумать не мог, что окажется на этой дороге. Он не убивал раньше. Никогда. Даже драконам Рыбьеног не причинял столько боли, что это могло привести к погибели. Он давно сказал самому себе, что он не убийца, у него рука не поднимается на это. У Ингермана светлые мысли, чистые помыслы, и он ни за что не стал бы убивать. Даже если это могло угрожать ему или друзьям. Рыбьеног не сможет лишить жизни человека, одна лишь мысль вызывала дрожь в коленях.                   Когда багровая ржавчина оказалась на его руках и одежде, он тут же начал стряхивать ее с себя, точно грязь, в надежде, что впившаяся в жесткую ткань кровь исчезнет. Но как бы то ни было, он не избавится от этого. Теперь это его тяжелая ноша, которую он должен нести на себе, на своих руках всю жизнь. Убив человека, он губит самого себя.       Ему стыдно. Страшно. А вдруг у него была семья, а вдруг этот человек был самым добрым и ничего не хотел и его заставили? Ингерман не чувствует никакого облегчения даже через долгое время.       Тор, он точно себя погубил. И кровь на его ладонях принадлежала ему, а не чужому человеку. И кажется ли странным, что все вокруг вдруг потемнело алыми красками? Рыбьеног теперь не боится умереть. Он боится, что другой умрет по его вине.       Он смешал себя с кровавой грязью. Выжег на некогда чистом сердце шипящее клеймо и поставил себя на ряд с безжалостными убийцами, такими хладнокровными и пустыми. Их эмоции точно вытягивали тисками, и теперь перед глазами Рыбьенога блещет металл, что он иной раз боится сделать что-то. Он не понимает, что за пиявки вцепились в его душу.       Рыбьеног чувствует холод, страх и презрение к самому себе.       Ему не нравится убивать.       Сморкала       Отец говорил ему, что убийство в их краях – вполне естественное явление. С врагами нужно бороться, их нужно прогонять, запугивать и, если нужно, убивать. Да, это будет страшно, но это необходимо, если кто-то угрожает их семье или друзьям. Нужно показывать стальной стержень в себе и идти на непоправимое. Если хочешь, чтобы твою семью не трогали – покончи с врагом раз и навсегда.       Так говорил ему отец.       Сам Сморкала не знал, что и думать. Слова родителя впились в его память острыми шипами, и он не сомневался, что эти мысли правильны. Он должен уметь защищать себя и своих родных. Ведь противники не смеют нападать на тех, кто ему близок. Возможно, именно по этой причине Сморкала и холодно относится к своим близким. Чтобы никто не смог увидеть, что они ему дороги, что он готов жизнь за них отдать. Свою и чужую. Так никто не сможет им навредить, верно?       Первые секунды, когда Йоргенсон только принял для себя решение убить врага, он считал это нормальным, правильным. Ничего не было в том, что он таким образом защищает своих родных. Но после… его почти вырвало. Вырвало от неприязни, от страха и от презрения к самому себе. Он лишил человека жизни, решил поиграть в правителя мертвыми. Пол под ним затуманился кровью, на оружии, которое он держал, трещала чужая плоть.       Отвратительно.       Раньше все это казалось простым, но теперь убийство давило на него тяжелейшим грузом, придавливая к земле, ближе к окровавленному трупу, точно говоря: «Смотри, что ты наделал. Ты отправишься за ним, сквозь землю».       Сморкале стали неприятны слова отца. Он так говорил об убийствах, точно это было обыденным делом, но это была травля. Едкий дым окружил его, заставляя задыхаться, и это побудило его на следующие действия. Йоргенсон похоронил врага, несмотря на то, что его отец будет злиться из-за этого. Но Сморкала не мог поступить иначе. Он не трус, он не бесчувственный сухарь, он прекрасно знает цену жизни и смерти. Поэтому он молча поджег ладью с убитым врагом и ушел. Это было правильно.       Сморкала чувствует отвращение, злость и разочарование.       Ему не нравится убивать.       Задирака       Задирака даже не понял, что он сделал. Все это казалось таким странным, точно во сне, и это, пожалуй, пугало его больше всего. Он не любит ночные кошмары, особенно если они начинают сбываться.       Вот поединок, а вот враг уже повержен. Торстон не сразу осознал, что произошло, потому как ушел. Ушел, даже не оглянувшись на тело, а потом вдруг в голове точно что-то щелкнуло, и он остановился. Остановился, пронзая взглядом дальнюю стену.       Осознание.       Сразу стало холодно, а руки затряслись. Нет, он видел убийства. Он видел, как с характерным хлюпом нож врезался в грудь врагов, и после убийства викинг шел дальше сражаться с другими, пока лезвие обагрялось. Задираку это напугало, но он почему-то решил, что пролитая на землю кровь является чем-то вроде посвящения в воины. Тогда ему снились кошмары, но он старался не думать об этом, воспринимая это как что-то, что не требует стыда и страха. Но от детских впечатлений никуда не денешься.       Когда к нему пришло понимание ситуации, Торстон начал испытывать прежний испуг, как тогда в юном возрасте. Боязнь, боязнь и только боязнь. Сердце заколотилось быстрее, ударяясь о ребра, а грудную клетку точно сжали тугие нити. Но он не посмел обернуться, тяжело вдыхая пресный воздух. Ему стало так плохо, что, казалось, даже металлический запах заплыл в воздухе, и он убежал оттуда. Но ведь все знают, что от себя никуда не спрячешься.       Задирака чувствует боязнь, неверие и боль.       Ему не нравится убивать.       Забияка       Она общалась со многими людьми и некоторые буквально вдалбливали в ее пустую голову, что можно делать, а что нельзя. Ей говорили, что убивать можно. Торстон и послушалась.       Она убила. Убила, не сразу поняв себя или врага. Забияка дождалась последнего вдоха противника, кивнула, а затем выдохнула, точно показывая, что она справилась с каким-то заданием. Страшным заданием, которое потом будет медленно пожирать ее изнутри. Она этого не знала. Она чувствовала поселившихся в сердце червяков, которые терзали ее, медленно переходя на душу. Она так и слышала эхообразный голос, что убивать можно. Вот только, почему никто ей не сказал, что будет больно и неприятно?       Забияка выронила из рук окровавленное оружие и в страхе прижала ладонь ко рту. Ее всхлип остался с ней, она не позволила себе выразить испуг перед мертвым телом и медленно отошла назад. Ее взгляд был направлен на труп.       Ей говорили, что убивать легко и со стороны она видела, как это происходило, но когда ты сам становишься убийцей, ты чувствуешь, как развращается твой характер, как сердце падает куда-то раз за разом, а кровь медленно светлеет, точно говоря, что не в этом ничего страшного.       О Тор, а убивали ли те люди, которые говорили ей, что ничего в этом такого нет? Она бы с удовольствие отправила их на поле битвы и посмотрела, как они справятся с бушующими внутри эмоциями.       Забияка вдруг не к месту почувствовала голод, но короткая мысль о мясе привела ее к мысли о кровавой плоти. О мертвом, который лежит впереди нее. И это заставило задуматься о правильности поступка.       Торстон развернулась и убежала, потому как ощущать тяжесть не было в ее силах.       Забияка чувствует страх, злость и рвущиеся наружу крики гнева.       Ей не нравится убивать.       Астрид       Если кто и способен справляться со своими эмоциями дольше всех, то это Астрид. Ее воспитывали как воина, который должен уметь прятать чувства в дубовый ящик, и забывать о них. Ее семья была суровой, и Хофферсон поддерживала это, не позволяя себя никакой лишней эмоции. Конечно, после всего, что случилось и их внезапной революции, ее характер смягчился. Она считала, что это хорошо, но на поединках все равно держала серьезность. Нельзя показывать противникам свою боль и свой страх.       Никогда.       Астрид учили, что эмоции нужно прятать. Она и прятала. Когда она совершила убийство, ее чувства были заперты. Заперты за железным замком. Кровь оставалась кровью, страх превращался в равнодушие, а ком в горле растворялся точно под кислотой. Как воин, она держалась весь день, на лице застыла каменная маска, мысли оставались сухими.       А потом ей приснилось лицо того, кого она лишила жизни. И тогда цепь сорвалась, и Астрид пролила слезы. Скупые, но горькие, заставлявшие страх холодом пробежать по спине. Ей было плохо как никогда, ее эмоции вырвались наружу, испуг сковал ее, печаль проделала огромную рваную дыру в сердце. Чувства слились в острый ком, точно ее тело пронзали шипы Громгильды. Конечно, на следующий день она сделает вид, что ничего и не было, даже для самой себя она решит, что это глупый сон. Иначе, как такой воин сможет убить вновь? Ведь она окончательно расклеится, а этого ей делать нельзя. Она должна справляться.       Астрид вновь спрячет чувства в ящик, не позволяя никому добраться до него. На лице будет улыбка, и лишь в глазах будут блестеть остатки слез. Никто не узнает, что ей было так плохо после того, как она убила человека. Ведь в ее семье было иное воспитание, где при лишении жизни непозволительны слезы. И она послушается.       Астрид чувствует разочарование, слезы и боль.       Ей не нравится убивать.       Иккинг       Иккинг не видел убийств, так как при малейшей опасности его запирали в доме, чтобы он не смел высовываться. Поэтому оставалось лишь слушать крики, звоны и глухой стук падающий тел.       Зато теперь он в эпицентре смертельных ситуаций, где каждую секунду люди могут погибнуть. Элвин, Дагур, Райкер и Вигго – все добивались чьей-нибудь смерти.       Или чтобы он уже испачкал себя в крови.       Иккинг мог бы быть киллером. В его планах всегда был риск чьей-нибудь смерти, и если раньше это волновало его, то теперь в нем начало развиваться безразличие. В голове точно было вечное клеймо, которое говорило ему, что теперь смерти всегда будут преследовать его и с этим нужно смириться. Он часто думал об убийствах, он даже иногда был в шаге от того, чтобы лишить человека жизни, что было забавно, учитывая, что Беззубику он запрещал это делать. Извращать душу друга он не желает.       Иккинг мог бы убить десятки раз. Но он останавливался не потому, что в нем говорила совесть, а потому что ситуация не позволяла этого. Он просто не успевал. Ему мешали.       Иккинг был хладнокровен в таких случаях. Он понимал, что подвергает своих близких опасности, когда оставлял злейших врагов в живых. Он неоднократно был готов принять на себя этот груз убийства, при этом глядя будущему смертнику прямо в глаза. Хэддок точно был сам убит в эти моменты; будто чья-то когтистая лапа вырвала из него душу. Иккинг был способен на убийство, он был единственным, кто знал это. Он не испытывал страха, он принял это.       Когда его руки оказались выпачканы кровью, он не испытал какой-то гнили. Или страха. Иккинг знал, что рано или поздно подобное произойдет. Чистота его души уже давно разошлась по швам, он не был ангелом, который никогда не осмелится причинить человеку боль. Он может причинить боль. Но он не сумасшедший, который станет издеваться над людьми просто так. Зверство и задатки киллера пробуждались в нем, как только его близкие оказывались в опасности. Тогда он терял самого себя в кипящей злости и пронзающем гневе. Да, светлая сторона Хэддока действительно сжигалась, оставляя после себя лишь теневой пепел. Иккингу не было страшно убивать, он готов жить с этим.       Никакой боли, никакого страха, а лишь облегчение, что теперь его близких никто не тронет. Он знал, что это ненормально. И не понимал, откуда взялось такое бессердечие. Люди могут меняться, но разве Иккинг не всегда был таким?       Если ему понадобится убить – он убьет. Он прекрасно осознал это, но не позволяет кому-либо ещё узнать об этом. Это его трещины на душе, это его проблема, это его прогнивающая погибель.       Иккинг чувствует облегчение, равнодушие и страх, что близкие узнают о совершенном.       Ему на секунду показалось, что ему нравится убивать.