Замещение

Мне часто снится одно и то же: ночь, метель, обледеневшие скалы и тонкая цепочка следов, которую снегом почему-то не заметает. Я иду по следам босой, в одной тонкой рубашке до бёдер, в которую тщетно пытаюсь закутаться — холод пробирает до костей. Он скоро убьет меня, знаю. Но прежде я должен успеть догнать тебя. Колючий снег обжигает ступни и, кажется, уже не плавится под ногами. Ноги не слушаются, подгибаются... я падаю. Поднимаюсь и снова иду. Когда оглядываюсь нечаянно, то вижу, что цепочка следов за спиной, как и впереди, только одна, и мне страшно. Ведь это моих следов там нет. Снова падаю на колени и долго-долго стою на четвереньках в снегу, собираясь с силами, чтобы продолжить путь. Когда же встаю, то понимаю, что снега нет, а по скалам тысячей ручейков стекает кровь. Зову тебя — беспомощно, отчаянно. Бреду дальше, цепляясь за скалы, сдирая кожу на ладонях. Моя кровь густая и темная, она не смешивается ни с одним из множества ручейков, и даже пыль её принимать не хочет. Холод никуда не делся, он медленно разъедает меня изнутри, как ржавчина, всё больше, всё сильнее. В какой-то момент понимаю, что тело свело от холода, и идти я уже не смогу. Что-то тёмное, враждебное начинает надвигаться на меня, медленно, но неотвратимо... на этом моменте я обычно просыпаюсь. Просыпаюсь и прижимаюсь к Мисе, тщетно пытаясь согреться, но холод не торопится исчезать. Он идет откуда-то изнутри меня, он не физический вовсе, он... я даже не сразу понял, что это не холод. Это — вина. Я уже сбился со счёта, сколько раз стоял на коленях у твоей могилы, прося прощения за всё, что совершил, уже забыл, когда в последний раз доставал Тетрадь. Зато я помню, как мы с тобой играли в теннис, в шахматы, искали Ецуба-Киру, говорили обо всём на свете. Как по ночам ты иногда засыпал у меня на плече, а я злился и отталкивал тебя. Не ценил этих моментов, не знал ещё, что теряю. Почему мне не приходило в голову, что целый мир может показаться пустым, а дело, бывшее дороже рассудка и жизни, потеряет всякую ценность — без тебя? Думал, что нет и не будет ничего важнее... А теперь просыпаюсь в слезах и, как девчонка, реву в подушку, когда по ночам слышу во сне твой голос. Миса спит так безмятежно, не просыпается даже, когда я рядом давлюсь слезами... хорошо. Знаешь, я не просто играю перед миром твою роль — я живу в твоем штабе. Уговорил Уэди перестроить систему безопасности, и теперь отказываюсь уходить. В комнате нашел случайно твою футболку, нестиранную. Может, ты переоделся, бросил её на кровать, а убрать потом было уже некому. И незачем. Ватари умер, ты — тоже. Я тогда уткнулся в неё лицом и часа два так лежал, вдыхая твой запах. Мне казалось, он ещё остался, не выветрился. Так и уснул — на твоей постели, с твоей футболкой в руках. В ту ночь мне кошмары не снились. Помню, словно толкнуло что-то — надел твои штаны и футболку вместо привычной одежды. Повернулся — и замер в шоке, глядя на тебя, взявшегося из ниоткуда. Только лицо было не то, не твоё... Подошёл ближе и усмехнулся невесело. Зеркало. Только выглядел я слишком на себя не похожим — было нетрудно спутать. Лицо осунулось, под глазами тени, исхудал чуть ли не в дым... Я же не ем сейчас толком, чему удивляться? Отец сказал, что у меня крыша едет, и мне к психиатру надо. Айзава — тот только кулаком по столу стукнул, пальцем у виска покрутил. Моги, этот эталон невозмутимости, плечами пожал и отвернулся. Один Мацуда, кажется, понял, как это ни странно. Я не могу отпустить тебя, Рюдзаки. Умом понимаю, что ты умер, что я сам же тебя и убил, но... не могу. Ношу твою одежду, сплю в твоей кровати, ем слишком много сладкого — да только оно мне впрок не идёт, ребра уже можно считать без рентгена. Я даже сидеть начал, как ты. Мацуда спросил как-то: "Думаешь, лучше будет кому-то от твоих попыток жить за него?" Я чуть не сорвался тогда. Не знаю, что натворил бы, и как удержался, тоже не знаю. Неважно, лучше или нет, но я действительно пытаюсь жить за тебя. Дело Киры официально закрыто. Не помню, что я наврал ФБР и Интерполу, поверили — и ладно. Тетрадь пылится в дальнем ящике стола, а я занимаюсь расследованиями. Для мира великий L и не умирал. Только Мацуда тихонько вздыхает, принося приторно сладкий, похожий на сироп, кофе. Миса с каждым днем все дальше отодвигается ночами, все неохотнее смотрит в глаза. Холодеет. Ещё бы, ведь тебя она никогда не любила, а я с каждым днем становлюсь всё больше и больше на тебя похож. Кажется, если однажды во сне я сумею тебя догнать, то, проснувшись, увижу твое отражение в зеркале. Тогда ты вернешься, а я умру. Что ж, я готов уступить тебе твоё законное место.