Прятки

Никакой не создатель сотворил меня.

Чонгук чувствует, как сердце ударяется о грудную клетку, намереваясь выбиться наружу, раздирая клапаны изнутри. Кровь бежит по венам в ускоренном режиме. И кажется, сейчас придет конец, и парня разорвёт, от него останутся одни ошмётки. Он зажимает свой рот потной ладонью, сдерживает чёртовы слёзы, появляющиеся без позволения, и, кажется, даже забывает дышать. Над ним скрипят половицы, пыль вместе с песком опадает на его голову, покрывает её налётом грязи. Там, над ним, не стихают шаги, медленные шарканья ног, убивающие в Чоне последние искры надежды. Бежать не получится, как бы того ни хотелось. Бежать просто некуда, ему не скрыться. И, кажется, в такие моменты пора вспомнить о вере и молиться, но Чонгук не знает ни одной из молитв. В голове вместо мыслей слишком шумно пульсирует кровь. Маленькое окошко, наподобие подвала, в котором находится парень, больше напоминает небольшое отверстие в старых киосках. Стены с некрашеными, полупрогнившими досками почти со всех сторон завалены какими-то старыми выцветшими коробками, за одной из таких коробок прячется Чонгук. Руки всё дрожат, ещё не скоро обещая успокоиться. Шаги над головой стихают. Вроде тот человек уходит искать его в другую комнату этого разваливающегося двухэтажного дома. Чон кусает свою ладонь и все ещё не решается убрать её от лица, словно отпусти её — и крик вырвется из него. Он предаст его, и тот ненормальный найдёт парня. Чонгук слегка выглядывает из-за коробок, дверь, вверх по мелким ступенькам, остаётся закрытой, и не кажется пока, что тот нелюдь приоткроет её и покажется на пороге. Хотя, уверенным в такой ситуации ни в чем быть нельзя. Он может явиться и из ниоткуда, это его дом и как хозяин, он наверняка знает его вдоль и поперек. А вот Чон ничего о нем не знает. Ни о доме, ни о самоправозглашённом хозяине этого дома. Он случайно забредает в этот дом. Нет, не так. Скорее, ведёт его сюда наваждение, имя которому любопытство. Имя которому интерес. Просто проверить старый дом на ценные вещи, не это ли молодые люди вроде него называют наваждением? Наваждением на наживу. И вот чем это в итоге оборачивается. Когда он только поворачивает поддающуюся ручку входной двери. Наивно полагает — удача. Когда делает первый шаг, а за спиной громыхает гром, кажется, адреналин щекочет молодой разум ещё больше, подстрекая на дальнейшие действия, и Чонгук думает, что это ещё одно интересное приключение в его и без того насыщенной жизни этакого воришки. Человека, наживающегося на вещах из заброшенных домов, в которых как таковых уже давно никто не живет. В жилые дома парень никогда не залезал и не собирается. Там, на дороге, у шоссе, его ждёт машина его хёна, проще говоря, напарника. Они вместе сбывают найденное, но за добычей никогда не ходят в паре. Потому что его напарник, Шуга, нелюдимый тип. Лишняя тушка рядом во время такого дельца только мешает, считает парень. Он и так непонятно почему переносит Чонгука, возможно, причина тому, что знакомы они ещё с детского дома. И вот теперь его хён где-то с другой стороны шоссе, где-то в километрах от Чона. А Чонгук в каком-то задрипанном, вонючем подвале, в окутывающей его сырости, прячется от какого-то невменяемого, решившего дать Чону шанс и сыграть с ним в прятки. Чонгук пытается не задохнуться от очередного глотка сырого воздуха и ясно понимает, сегодня в указанный час к машине он не явится. А если не явится, хён наверняка попсихует, выкурит пару дешёвых сигарет, матернется, но всё равно рано или поздно ринется его искать. Пусть тот и кажется иногда бессердечным камнем, миссия которого заключается в основном в сне и вселенском недовольстве, Чонгука он так просто не бросит. В чём-чём, а в этом Чон уверен. Он поможет парню спастись от психа, нужно лишь дождаться его. Потянуть время. Не вылезать из-за коробок. Быть может, ему ещё и повезет, ненормальный устанет его искать и свалит куда-нибудь? Подальше. Часом ранее. «Никакой не создатель сотворил меня», — читает выскребенную каким-то острым предметом на двери надпись Чонгук. Парень ухмыляется, как интересно. Дом как снаружи, так и внутри заброшенный. С полуотклеенными, порванными, содранными в некоторых местах убогими пожухшими обоями, можно даже разглядеть пожирающий стены изнутри грибок, плесень, тянущуюся ещё от входной двери. Чон вдруг вздрагивает, мурашки проносятся вдоль позвоночника, становится мерзко. Интерес интересом, а дом всё-таки отвратительный, от него хочешь не хочешь, становится противно. Хотя Чон вроде и не считает себя таким уж брезгливым. Парень проходит на кухню и открывает чудом сохранившиеся ящики, быть может в них найдётся что-то ценное? Тёмные перчатки парня скользят по шероховатой поверхности старого материала. Тянут дверцу на себя, но внутри сталкиваются разве что только с паутиной да пауками, недовольными незваным гостем в их тихой жизни. Парень осматривает комнату, находящуюся рядом с кухней, ту самую, на двери которой выскребена та заинтересовавшая его надпись. Внутри разложенный диван блекло-красного цвета, с торчащими местами пружинами, местами разорванной тканью. Большой шкаф до самого потолка стоит у самого окна. Пыльного окна, за которым почти ничего не видно. Ни дороги, ни грозного серого неба, висящего над домом. Лишь размазанные кем-то под толщей пыли разводы на окне. Чонгук отходит от окна и встаёт напротив громоздкого шкафа. Надеется на удачу, закусывает нижнюю губу и дёргает жутко скрипучие дверцы на себя. Сначала кажется, внутри ничего нет, но тень на верхней полке внутри вдруг шевелится. Парень округляет глаза и делает шаг назад. Тьма сверкает глазами, затем делает один резкий прыжок в его сторону, Чонгук рефлекторно отмахивается от непонятного, как казалось бы, нечто. Быстро-быстро моргает, пытаясь рассмотреть, что он только что отбросил подальше от себя. В пару метрах от него, злобно сверкая зелёными глазами, словно ещё и сам отходя от шока, стоит чёрный кот. — Сам виноват, — непонятно зачем, будто оправдываясь, выдаёт Чон, глядя на животное. Кот на это реагирует вполне ожидаемо — молча проносится мимо и исчезает где-то в коридоре. Чонгук недоуменно скребёт подбородок. Странно это, ведь кто-то же запер эту животину в шкафу? Неужели вандалы какие, или такие же, как Чон, любители нажиться на забытом, но ценном, уже побывали в этом доме? От этих мыслей у Чонгука портится настроение, если это так, то вряд ли парень уже что-то найдёт. Тогда надо всё же быстренько заглянуть на второй этаж и сваливать. Идти в другой похожий заброшенный дом неподалеку. Может, там чего найдётся? Чон вздыхает, закрывает двери шкафа, чтобы животинка снова туда не заползла, и бредёт на второй этаж разваливающегося прямо на глазах дома. Когда под ногами скрипит, почти воя, очередная ступенька, Чон уже решает наплевать на верхний этаж, всё равно там вряд ли что-то есть. А так, нет гарантии, что он успешно потом сможет спуститься по этим пережившим, кажется, не один век ступенькам обратно. К сожалению или из-за дурости, парень не из тех, кто привык отступать и сдаваться, как бы там ни путали его собственные мысли или не затыкающаяся интуиция. Он упорно идёт вверх. Чонгук — парень бесстрашный, к опасности ему не привыкать; не получится спуститься — так спрыгнет, но не пойдёт на поводу у самого лёгкого решения. Да и неинтересно же так. Впереди него открытая комната, Чонгук проходит в неё и останавливается прямо напротив повидавшей виды кровати. На той кровати сидит уже знакомый чёрный кот. — О, снова ты, — кидает Чон. Зелёные глаза смотрят на парня внимательно, цепко отслеживая каждое его движение, словно собираясь наброситься в любую секунду, только сделай неправильный шаг. Нервно размахивающийся длинный хвост животного только подтверждает его вражеское отношение. Чон смотрит животному в глаза и вдруг понимает, что ошибся. Нет, животное смотрит и не на него ведь вовсе, а на что-то позади него, прежде чем Чонгук это осознает, с противным скрипом позади него хлопает дверь. Парень тут же оборачивается и обнаруживает за спиной человека. Видимо, всё это время прятавшегося там за дверью. Лицо того мужчины, присмотревшись, Чон понимает, что ещё молодого, возможно даже его возраста, парня, размалевано краской. Словно тот повозил ладонями в разных цветах, затем размазал всё это по лицу, тщательно втирая противные краски. И теперь это превращённое в какой-то скверный недомакияж лицо смотрит на него с ухмылкой, зрачки того человека расширены. Наверно, наркоман, думает Чонгук. Но к чему ему весь этот маскарад? Кот позади него начинает драть когти о кровать, чем немного отвлекает от раздумий. А тот парень подходит поближе. Связываться, судя по зрачкам, с неуравновешенным наркоманом у Чона нет никакого желания. Пора бы валить уже из этого неудачного дома, думает парень, пытаясь обойти того человека. До двери остаётся какой-то несчастный метр, чуть больше, когда парня грубо толкают в спину. Гук чуть не падает, поворачивается к этому придурку, ищущему, кажется, проблем на свою морду. Смотрит злобно, скрипит зубами. Псих же, кажется, усмехается, почти переходит в полноценный смех, раскатом отдающийся по пустым ободранным стенам. Чонгука немного потряхивает, ему нужно скорее уходить, интуиция разрывается сиреной оповещения внутри него. Неадекватный парень резко замолкает, будто расслышав его мысли, возится на ощупь руками за своей спиной, неотрывно прожигая при этом Чонгука своим бездонным взглядом. — Совсем ахуел? — почти выплевывает Чон. И неожиданно, даже для себя, открывает пожухший цвет волос человека напротив, такой же, что и обшарпанная дверь позади него, стены на первом этаже. Будто тот человек сам вылез из тех самых стен, такой же неправильный. Дефектный. Несуразный. Надо скорее уйти. — Совсем ахуел? — передразнивает его низкий голос. Гук уверен, говорить с ним не имеет смысла. Парень ведь явно не в адеквате. Чон делает повторную попытку уйти, схватившись за жёлто-коричневую ручку, как в сантиметре от него со свистом пролетает небольшой складной нож, вонзаясь наточенным до блеска остриём прямо в дверь перед ним. Гук вздрагивает, это совсем не смешно. Совсем не забавно. И ему совсем не интересно. Его снова толкают в спину, вытаскивают из двери тот нож и подправляют им волосы Гука, слегка задевая холодной сталью кору головы. Хватка у того человека сильная, а ведь Гуку поначалу показалось, парень худощавый такой, слабенький на вид. Такой себе наркоман, что почти не ест. Снова ошибся или то, что сейчас, было адреналином от принятой им дозы? Гуку этого было не узнать. Он попытался освободиться, ударить затылком, надеясь попасть в нос побольнее. Не выходило. Псих был до жути продуман, словно знал каждый его следующий шаг. — Да что тебе от меня надо? — не выдержал Чонгук. — Пришел без приглашения ко мне в гости и ещё огрызаешься, кота моего пугаешь. Не хорошо так, не считаешь? — издевается парень. — Дверь надо закрывать, если не хочешь, чтобы в неё кто-либо зашел, — раздраженно отвечает парень и делает ещё одну попытку оттолкнуть от себя ненормального. — Не нужно заходить в чужой дом, когда тебя никто в него не приглашал, — в такт ему вторит размалёванный. Чонгук цокает. — Так получилось, отпусти и ты меня больше не увидишь, — пробует более миролюбиво Чон. Нервно закусывая нижнюю губу от того, что приходится слегка придавливать в себе гордость. Неадекватный чем-то шуршит позади него. Чонгук вдыхает запах отдирающейся от двери краски, к которой прижат лицом. Руки начинают неметь от грубой хватки, Гук прикрывает глаза, глубоко вдыхает и, со всех сил оттолкнувшись от двери, отталкивает наконец от себя сумасшедшего. Быстро оборачивается, чтобы пнуть того как следует и бежать, но, подняв взгляд, так и застывает на месте. Машинально делая шаг назад. Из правой ладони того человека стекает кровь, будто открыли кран со слабым напором, капли падают на пол, сгущаются, соединяясь с пылью, и превращаются в нечто ещё более омерзительное. Запах железа медленно окутывает Чонгука, лезет ему в ноздри. Чон ненавидит этот запах до головокружения. Хочется прокашляться, надеть на себя респиратор, будто в том будет спасение от этого неправильного запаха. С кончика ножа в другой руке ненормального медленно капает всё та же дурная жидкость. Красная плазма, что не должна оказываться вне тела. Глаза Чонгука округляются, в горле отчего-то начинает першить. — Грешник. Ты не создание света, — говорит человек с интонацией, которыми обычно читают проповеди в сектах. Чонгук прислоняется спиной к закрытой двери, как можно незаметно вновь дёргает за ручку. Да в чём дело? Она не поддаётся, будто намертво припаянная. Скосив взгляд, парень замечает красные разводы на дверном полотне, тот эскиз, он отпечатался от его спины? Нет, то не просто отпечаток. В них можно разглядеть слегка корявые буквы. «Разум устал» Зачем он написал это на его спине, да к тому же еще и кровью? Надо же было нарваться на неуравновешенного наркомана. Великолепно просто, да, определённо, Гук везунчик. Счастливчик, мать его. Как назло, ещё и свой складной нож парень забыл в машине. Наркоман, кажется, ещё и какой-то сатанист или же бывший праведник, учитывая его слова. Или всё намного проще и тот — обычный начитавшийся религиозных книжек сумасшедший, балующийся амфетаминами. — Не двигайся. Послушай. В тебе нет света, но ты можешь пройти по канату просвещения и остаться тем, кем являешься, — ненормальный садится на кровать, вытирает о поверхность кровоточащую руку, словно та не часть его тела, а какая-то не особо важная вещь. Ни одна мышца на разукрашенном серо-фиолетовом лице даже не дрогнет от боли. — Я дам тебе шанс пройти по канату. Мы сыграем в прятки, и если я тебя не найду, ты дойдешь до конца и окажешься на другой стороне. Но если отыщу, я столкну тебя и покрою твоё тело грехом, тем, от которого ты никогда не сможешь очиститься. — Как бы там ни было, каким бы смелым ни был Гук обычно, сейчас его снова немного трясет. — Не согласишься… — тот прячет руки за тканью своей потрёпанной куртки, больше напоминающей рабочую фуфайку, и вытаскивает из внутреннего кармана ещё пару небольших ножей, — …мне ничего не останется, как распять тебя на той двери, которую ты всё так отчаянно дёргаешь. — Тёмные глаза, кажется, лезут ему в голову. Всё видят. — Я открою её и дам тебе время, закрою свои уши речами, а ты попытаешься пройти по канату. Если же будешь противиться, двинешься к входной двери, в твою голову прилетит молоток и с хрустом размажет твой череп по поверхности. Не стоит сомневаться в моих словах и меткости, — человек растягивает губы в улыбке, обнажая ряд ровных зубов, — станешь бить окна, я отловлю и заставлю жевать тебя те стекла, — добавляет он и скользит длинными пальцами по спине спящего рядом кота, портит идеально черную шёрстку, внося в него неправильно-красные коррективы, всё ещё скользящие вдоль тонкой ладони того человека. У Чонгука есть выбор? Есть смысл что-то говорить? Есть надежда убежать? Нет, нету. Постараться потянуть время если только. Постараться спрятаться куда-либо и надеяться, что невменяемый его не найдёт. Пока только так. Или ещё, можно попробовать найти средство защиты и оглушить ненормального. — Мне хочется вырезать на твоём лице блики солнца, — вдруг добавляет сумасшедший и сжигает Чонгука в безумном взгляде. Он встаёт, подходит к сжимающему кулаки Чонгуку, невзначай отталкивает его, поворачивает ручку так, как будто то какой-то замок сейфа с шифром, три раза вправо и три влево. Противно скрипнув, дверь поддаётся. Неадекватный отходит в сторону, немного склоняет голову вбок, подносит руку с холодным оружием ко рту и кусает кончик блестящего металла, слегка разрезая кончик языка. — Вперёд, — шепчет он, облизывая кровавые губы. Чонгук выбегает прочь, почти перепрыгивает через ранее заставившие его струхнуть ступени и, судорожно бегая глазами по дому, ищет, куда бы ему спрятаться. Глаза то и дело сталкиваются со спасительной дверью. Однако Чонгук не сомневается в ранее сказанных парнем словах, стоит ему подойти к ней — скорее всего, потом придётся соскребать ошмётки его мозгов с деревянной поверхности, как и было обещано тем ненормальным. Шуга вряд ли обрадуется подобному зрелищу, когда отыщет его. А так, хоть есть ещё шанс, что тот обнаружит его живым. У его напарника есть небольшой пистолет, с которым тот никогда не расстаётся, и ещё и из-за этого факта Гук так надеется на его помощь. Над головой, из комнаты, начинают доноситься отрывки монологов. — Волшебный свет, Который вроде бы сияет, Не является светом. Ненормальный начал отчитывать время, а всё вокруг Чонгука скрипит и, только дай шанс, обвалится, как? Куда тут спрячешься? Пробежав глазами по комнате, кухне, небольшому коридору, подобию ещё одной комнатки сразу под лестницей. Справа от входной двери Чон замечает мерзко-оранжевые занавески, точнее подобия ткани, прикрывающих что-то за собой. Тихо подкравшись к ней, Гук осторожно отодвигает их и натыкается на небольшую дверь. Кажется, та ведёт в подвал дома. Была не была. Гук прислушивается: невменяемый всё ещё ведёт бессмысленные проповеди. — Мой разум устал, Но моё сердце слишком упрямо, чтобы сдаться. Парень как можно тише тянет деревянную дверцу на себя. Та поддаётся и даже почти не скрипит, Чонгук пролезает внутрь, стараясь затем вернуть всё как было, задирает прикрывающую дверь ткань и как можно плотнее прикрывает подобие двери. Оказывается практически в темноте. Справа, если спуститься по небольшой лестнице вниз, окошко, дарующее хоть слабое подобие серого света. Гук осматривается и заползает за одну из коробок в левом углу подвала. Он всё ещё слышит низкий голос человека наверху. Тот словно говорит в граммофон, чем являются стены этого дома. — Меня никогда не захватит выдумка. Мы всегда можем развеять наши сожаления. Чонгука одолевает уже даже не тревога и не испуг это вовсе. Мерзкими щупальцами заползая в его думы, протягивая конечности к сердцу, парня заполняет страх. Самый настоящий липкий страх. Почти граничащий с самому ранее не известной фобией. Оно шуршит на зубах, словно соль, и играет в сознании с его мыслями, будто те марионетки закравшегося в него беса. Низкий голос стихает, а вот сердце Чонгука, наоборот, наращивает темп и слишком шумно бьётся о грудную клетку. Он всё ещё ощущает запах железа, и теперь тот запах, смешиваясь с окружающей сыростью, будто тянет из него внутренности, толком и не разрезав как следует. Будто вытягивают выигранную игрушку из игрового автомата. Гук вздыхает, пытается укротить давящий на него страх. Вокруг становится слишком тихо. Неправильно глухо. Будто затишье перед бурей. Через минут пять, а может больше, из соседней коробки возле парня доносятся шуршания. Копошение. Гук не сомневается — крысы. Да и не только крысы наверняка тут водятся, а и клопы, и тараканы, и сороконожки. Последнее пробегает прямо под ногами Чонгука, заставляет того немного брезгливо поморщится. Но уж лучше все эти твари, чем тот невменяемый, странно притихший сейчас, над головой. Неужели надоело искать? Неужели Чонгук спрятался достаточно хорошо и он так и не смог его найти? Гук не собирается это проверять, ближайший час уж точно. Не верится как-то, что тот так быстро сдался. Из соседней коробки вновь доносятся шуршания, маленькие лапки с коготками роют дыру в его дне, прогрызают сырую ткань. Чонгук немного меняет позу, слегка сдвинувшись назад, упираясь спиной к другой сыроватой коробке. Шуршания же затихают, им на замену приходит крысиный визг, как будто вредителя схватили за горло и вонзили клыки ему в горло, ожидая когда оно помрет, чтобы потом разодрать его как следует. Но кто мог убить грызуна на дне той коробки? У Гука волосы встают дыбом. Может, просто фантазия разыгралась? Или тот кот, неужели он? Но разве, когда он убегал, тот не остался лежать на кровати? Парень немного дёргается. Нервно ведет плечами. Стоп, это ведь может быть и другой кот. Его раздумья прерываются, оступившись об силуэт знакомого кота, выпрыгнувшего из коробки. В зубах животное сжимает мёртвую тушку крысы. Кот замечает Гука, бесшумно подходит поближе и садится напротив него, где-то в метре, чуть меньше. Знакомые зелёные глаза смотрят с интересом, словно спрашивают что-то одним взглядом. Но Гуку не дано понять это животное. Чонгука накрывает стаей ледяных мурашек. Это тот самый кот, никакой не другой. И он попал сюда вовсе не оттуда, откуда прокрался сюда парень. А значит… Коробка позади него приходит в движение. Чонгук испуганно отбегает с нагретого места. Коробка же и вовсе отъезжает в сторону, а за ней отчётливо прослеживаются неприятно знакомые черты. Он его нашел. Пока невменяемый вползает из потайной дыры в стене в подвал, Чонгук взбегает вверх по ступеням и пытается скрыться. Он практически вышибает деревянную дверцу, отбрасывая её в сторону вместе с куском ткани, ранее прикрывающим это дело. Гук тянется к спасительной двери, касается её, затем судорожно дёргает на себя. Но та заперта, она уже не кажется такой уж хилой, какой показалась поначалу. Чонгук матерится и из-за всех сил пинает злосчастную преграду. И вдруг чуть не получает молотком по затылку. Тот пролетает мимо, сталкивается с дверью, оставляя в ней небольшую вмятину и гулко падает на проеденный термитами пол. — Промахнулся? — спрашивает сам у себя неуравновешенный, стоящий позади ошарашенного парня. Затем хватает Гука за ткань куртки, со спины, и с силой тянет на себя. Возникает чувство, что неадекватный одержим каким-то демоном. Откуда такая сила в таком на вид хрупком теле? Чон чуть не сворачивает себе шею, пытаясь увернуться. Невменяемый же хватает его за запястье и тут же отпускает, больно пнув по спине. Не дав прийти в себя, хватает за шкирку и тащит его по полу, словно мешок с хламом. Брыкания и попытки вылезти хотя бы из собственной куртки не дают результатов. Под ним скрипят доски, крошатся ступеньки, отзываясь по спине тупой болью от столь тесной встречи. Его бросают на пол, у той самой кровати, всего содранного по пути в ссадины и синяки. Каждый сантиметр кожи ноет от потрясения, отдаваясь по клеточкам мозга искрящими сигналами. Но нет, Чонгук не собирается так просто сдаваться. И пусть ноет тело и разум. Ненормальный кривит свои губы в улыбке. Смотрит на Гука, как на пытающего рявкать щеночка, с лживой жалостью полной не скрытой насмешки. Открывает свой рот и изрекает из себя очередной, лишь ему самому понятный бред: — Никакой не создатель сотворил меня. Всё, во что я верил, тихо умерло. Затем подходит, медленно, беззвучно, как тот чёрный диковинный кот. Попытки напасть в лицо не увенчаются успехом для Гука, зато увенчаются гадкой ухмылкой на лице сумасшедшего. С того момента разваливается карточный дом, полный надежд Чонгука, и теперь вместо света где-то между серым и коричневым рвут грани красные оттенки. Они выступают на покрасневшей коже и на разводах засохшей крови в руках невменяемого. Гук срывается, кричит. Всё пытается вырваться. — Это всего лишь ещё один грех в твоей и без того грязной душе, — шепчет ему ненормальный и скручивает руки за спиной, почти выворачивая их. «И лучше бы вывернул», — ненароком думает Чонгук. Лучше бы сломал кости, чем спускал с него штаны вместе с нижним бельём и снова тащил к пропахшей всякой мерзостью кровати. Гук сильнее, ведь он был в этом уверен. Он крупнее, разве нет? Неужто правда, тот человек и не человек вовсе, а демон? Бес? Одержимый? — Я проведу тебя по другому канату. По канату, пропитанному истинной реальностью, — он вдавил Гука лицом в кровать, скрутил его руки чем-то, по ощущениям напоминающим проволоку. Сухими руками провёл по спине, задирая куртку вместе с футболкой кверху. Затем остановился на полпути, его ладони заскользили вниз. Прошлись по ягодицам, надавили. Ненормальный привстал и постарался раздвинуть ноги парня, которыми тот всё ещё пытался пнуть неадекватного. Стыд и все степени мерзопакостного позора били, по сути, Чонгука, выбивали оставшийся воздух из лёгких. Слой за слоем снимали с него былую гордость и давили как бычок об асфальт. Пытаясь хотя бы зажаться, Гук и забыл о любимой игрушке больного. Которой тот незамедлительно воспользовался. Метко надавливая на кожу, будто умелый хирург. Он провёл острым концом по спине к пояснице, останавливаясь у самого анального отверстия. — Расслабься или дам не просто познать тебе объятия похоти, а вытяну кишки через твоё анальное отверстие, — бес говорил это так, будто для него это обычное дело. И второй вариант его привлекает даже больше. Сжав зубы побольнее, Чонгук расслабился, перестал пинаться. Стыдливо поник и пытался придумать, что делать. Что же ему делать? И как? — Так-то лучше, — тут же подал голос неадекватный. — Кстати, не так дёрнешься в самый неподходящий момент и, я тебе не завидую, — не озвучивая следующую угрозу в полном расписном варианте, немного даже устало протянул он. Слегка стянув ослабевшее тело к краю кровати, раздвинул крепкие ноги, провёл пальцами поверху, пока не проникая внутрь. Слегка оттянул от поверхности мебели, провёл по мошонке, вяло висящему члену, почти оглаживая чужие половые органы, словно что-то для себя этим подмечая. Усмехнулся вдруг. Вернулся к спине, больно надавил по порезу и вместе с этим жгущим ощущением проник сухими пальцами в тесное отверстие Чона. С глаз неосознанно брызнули слезы. Унижение двигалось в нём, больно отдаваясь в мышцах. Не смоченные ничем пальцы будто насмехались над ним даже там, блуждая внутри него грубым давлением. Движения драли его, как кот драл поверхность кровати. Побольнее вдавливая парня в гадостное осознание происходящего. Гнусные конечности внутри разрастались, их было уже три. Чонгук не заслуживал такого, такого унижения никто не заслуживал, уж лучше бы он его расчленил или убил молотком, как и обещал. Надо было бежать к двери с самого начала той игры. А не прятаться, наивно полагая — прорвусь. Пальцы внутри него сменились не малым по размеру членом. Он вошёл беспощадно, во всю длину, заставляя вскрикнуть в немом крике. Давить в себе остатки «я». С каждым толчком внутри Чонгука тлел мир. Его привычный мир. Он распадался, мелкими осколками оставляя после себя кровавые дорожки, жалость и сожаление к самому себе. Безобразные картинки мельтешили перед слезящимися глазами. Шлёпанье об ягодицы, трение об чужое тело лязгом трещало по слабому сознанию. Неестественные звуки обрывали тонкие лески реальности в молодой голове, но так и не позволяли отключиться. Собственный член с силой бился о кровать. Казалось, он проникает ещё и ещё глубже, обезображивая и без того надорванное тело изнутри. Он, как и обещал, срывает его с каната и закапывает живьем в отдающим трезвоном в ушах отвратительном грехе. Это нескончаемое трение, кажется, никогда не закончится, кажется, Гук никогда не отключится, будто уже умер и это такой вот Ад. Ад в виде гнусно-тошнотворной бесконечности. Но нет, куда там, рано ещё умирать. Хочешь жить — умей и играть. Что-то вдруг уменьшается до размера с крупинку, он входит настолько сильно и глубоко, почти размазывает парня по кровати, Гук на секунды две глохнет, затем чувствует, как внутри него взрывается белёсой конец, окрашивая стенки его пристыженных внутренностей чужим противоестественным присутствием. Всё вроде как стихает, остывает, но всё ещё не решает оставить обессиленное тело в покое. Продолжает ухмыляться, теперь ещё и внутри него. — Теперь в тебе будет жить присутствие Тэхена, твоего неисправимого греха. Ты не создание света, и не отмыться тебе в его лучах, запомни это. Гук не открывает глаза, он так и не потерял сознание. Стёртые в кровь запястья, разодранная кожа и отпечатки собственных ногтей в ладонях — всё это ничто, такой пустяк, на самом деле, по сравнению с тем, что твориться внутри. Так хочется закричать и снять с себя кожу, промыть, прочистить её изнутри. Но это невозможно. Сил нет. Нет ничего. И хочется тихо, на выдохе, просто попросить того демона: «Пожалуйста, умри». Тот, чье имя, если верить этому монстру, Тэхен. Не человек, это точно. Он бес. Он наверно сбежал из преисподней и так «удачно» напоролся на Гука. Чонгук еле сдерживает внутреннюю агонию, что дырявит его всё ещё живое сознание и просится частью наружу. Ужас от произошедшего, всё ещё накалённый до предела, обугливает изнутри, а конец ли это? Из ягодиц, смешиваясь с кровью, вытекают чужие следы, оставляют за собой влажные дорожки, чем ещё больше подкрепляют отвращение к самому себе. И Чонгук не знает, как теперь… Что вообще теперь делать? Как это делать и зачем? Он и в самых ужасных мыслях, кошмарах, при просмотре самых жестоких хорроров предположить не мог, что что-то подобное может случиться и с ним. Такое… Как такое могло произойти в реальности? Поглощенный путаницей в голове, он и не следит за действиями насильника. Тот же подправляет на себе одежду, вытирает об себя же слегка испачкавшийся в чужой крови нож и встаёт позади тяжело дышащего парня, кажется, желающего абстрагироваться от реальности. Но так ведь неинтересно. Парень сам виноват, что так плохо спрятался. Тэхен лишь покрыл его слоем того, после чего он должен научиться прятаться лучше. Ему понравилось играть с ним в прятки. Его глаза блестят, ненормальный бродит по оголенным ягодицам парня, облизывается, присаживается напротив них и чувствует, как новый поток возбуждения заполняет его вновь, член в его старых брюках твердеет и просит повторить. Насильник протягивает руку к чужому бедру и проводит по внутренней стороне, скользя по линиям крови смешанной со спермой. Вдруг ощутив новые прикосновения, Гук больше не выдерживает, агония вырывается наружу вместе со всем засевшим в нём омерзением. Резкий запах ударяет по ноздрям, рвота просится наружу с новой силой. Кажется, начинает мерцать и не понять, то у Гука в голове, или реальность наконец-то хочет оставить его в покое и похоронить в темноте. Что-то меняется, слишком резко. Слишком много этой резкости на сегодня. Руки, блуждающие по его оголённым бедрам, исчезают. Где-то позади слышится смутно знакомый голос, какой-то не то крик, не то ворчливый мат. Неужели? То понимание, что всё-таки мат… Мат, хриплым прокуренным голосом, это понятие отрезвляет и вновь не даёт провалится в тьму. Оно давит новым притоком позора, пинает стыдом и душит, коряво хватая ледяными конечностями. Лучше бы он всё-таки умер. Обернуться нет сил. Это так страшно. Так неправильно. Так, чёрт подери, несправедливо. Тошнотворный запах несносно давит на виски. Наверно, Шугу тоже сейчас тошнит от увиденной картины. Мин что-то говорит. И, кажется, стреляет, а может показалось. В ушах опять нарастает прямая линия, разрывается ультразвук. Что-то накрывает его оголенную кожу, точнее, то, что осталось там, ниже спины. Запястья освобождают от проволоки, но они, словно мёртвые, лишь спадают по сторонам юноши. Волосы, кажется, их приглаживают, ну или так получается, что касаются. Руки напарника несильно сжимают его за плечи и отодвигают от блевотины, в которой он чуть было не утонул. Жаль, не получилось. Гук жмурит глаза. Он ничего не слышит. И так надеется, что больше никогда не услышит. — Ты грешник, — звучит в его голове голос насильника, — тебе не пройти по канату. Тебе не спрятаться. Мир всё-таки меркнет. Меркнет в омерзительных красках, разведённых с грязью и спермой. Блевотиной, что осталась от его былой гордости. * * * У той палаты персиковые стены. Такой нежный оттенок. Врач говорит, что он успокаивает. — Приятный цвет, правда? — спрашивает он у Чонгука, и парень кивает. Просто взмах головой в согласии, пусть это и не так. Не имеет значения. Там, за окном его палаты, светит солнце и, кажется, поют птицы. Гук не выходит на прогулку. Тот демон был прав, ему не очиститься под его лучами. Ему не стереть с себя его. Он не создан светом, наверно, и в этом он прав. Вообще непонятно, зачем он создан. После врача к нему заходит Юнги. Мин вообще часто к нему приходит. Он рассказывает, что нашёл какую-то стоящую картину в доме одной старухи, что недавно померла. И скоро неплохо заработает на ней. Гук слушает его, улыбается может даже. Так, чтобы было привычно, чтобы не было жалости. Чтобы понимали, он прорвётся. Он сильный парень со сломанным миром. Но это ничего, он почти зажил снаружи, почти убедил всех, что зажил и изнутри. Это почти подходит для его дальнейшего существования. — Тот ненормальный в психушке, — говорит ему как-то Юнги. Он подстрелил его тогда, но не убил. Шуга не убийца, пусть тот и конченый ублюдок и психопат. Он помог тогда Чонгуку одеться, точнее, в прямом смысле одел его и, пока не подъехала полиция, убрал те следы, что могли бы свидетельствовать об изнасиловании. Шуга мудрый парень. Он знал, что с таким позором и дальнейшими расспросами Чон бы просто не выдержал. В итоге, все развернули как нападение и удерживание с последующими пытками. Мол, Гук отошёл в туалет, когда они по делам ехали в город и не вернулся, и вот, Шуга разыскал его только к вечеру, такого. И всё же, тогда, когда полиция ещё только ехала, Шуга хотел плюнуть на совесть или что это, и всё же выкинуть это отвратительное подобие человека через окно, чтобы подох наконец. Но тюрьма, там будет хуже, чем такая легкая смерть. Посадить его так и не посадили. Вечно расширенные зрачки, хотя тот, оказывается, и наркоманом-то не был, говорили, что парень просто сумасшедший. «Неадекватный», — вынесли ему приговор и сдали в давно ожидающее его место. Оттуда он уже вряд ли когда-нибудь выйдет живым. Кстати, во время слушания в суде Юнги узнал, что Гук был у него далеко не первым в списке, и все парни, штук шесть ещё помимо Чона, только их он, как говорят, не насиловал, просто резал. Ходят слухи, что парень с детства таким был, предпочитал вместо игрушек сидеть и резать бумагу, затем начал резать одежду, а затем дошёл и до людей. И все говорил о том, что он не создание света, что тень греха легла на него ещё с тех пор, как он выбрался из утробы матери. Что все жертвы его — лишь грешники, и больший грех уже ничего не изменил бы в их разлагающихся телах. Юнги смотрит на парня во время заседания и ему становится не просто противно, ему тягостно как-то, затем невменяемый проходит взглядом по собравшимся и останавливает его на Шуге. Он ухмыляется, начинает грызть свой палец, теряет суть прежде сказанных слов. — Мне понравилось играть с ним в прятки, — выдает он. — Мы обязательно это ещё повторим, только в этот раз втроем. Кто-то в зале просто водит у виска, кто-то возмущенно шипит и кидает парню, наверно, уже давно привычное ему «Сумасшедший!» А Юнги смотрит, не сводя с него глаз. Зря он его тогда не убил. Парень сжимает кулаки, но никак внешне больше не выдает внутреннего напряжения. И чувствует вдруг, что, несмотря на всю свою ненависть, есть за ней ещё что-то, то, что заставляет Юнги разжать кулаки и перевести взгляд на слегка удивленного речами психа судью. * * * Чонгук оставляет наконец свою персиковую палату в одиночестве. Он заслуживает доверие врача-психиатра. Проходит все дополнительные обследования на наличие инфекционных заболеваний, о которых известно лишь паре врачей, непосредственно и проводящим то обследование, и Юнги. И, наконец, возвращается домой. В небольшую квартирку, которую он снимает последние три года. Напарник живёт неподалеку, в том же районе, что и Чонгук, это удобно, когда постоянно работаешь вместе. Вдохнув холодного воздуха, парень проходит внутрь жилища, которое не видел почти два месяца и останавливается на пороге спальни. Ему на доли секунды кажется, он видит там чёрный комок и блеск зелёных глаз. Гук скорее щёлкает по включателю и вздыхает с облегчением, это просто забытая им на кровати кепка. Никакого кота там нет. Чонгук проходит к окну, за которым последним свечением от заката прощается сегодняшний день, зашторивает окно. Морщась от вида шрамов на своих запястьях. «Не помешало бы чего-нибудь съесть», — думает парень. Переодевается в домашнее и собирается идти на кухню, прежде осторожно сложив футболку и убрав её в шкаф. Он закрывает дверцу шкафу, ненароком задевает дверь спальни, отчего та приходит в движение и хлопает, Чонгук чертыхается, с недавних пор он ненавидит закрытые двери. Тянет руку, чтобы скорее открыть её и спокойно вздохнуть, вот только взгляд зацепляется за деревянное полотно. Цепляется за выскребенные на нём буквы. И руки, словно не настоящие, некие мертвые копии, падают по бокам парня. «Скоро мы снова поиграем в прятки» — выведено на той деревянной поверхности. Выведена как та самая надпись, о сотворении никаким не создателем. Чонгук с минуту стоит бездушной статуей и смотрит на буквы, переваривает эти слова на пожухшей двери. Чон вдруг улыбается. А затем и вовсе смеётся. Смеётся. Смеётся. Так шумно и звонко. Подходит и царапает по той двери, раздирает о деревянную поверхность свои ногти, словно и не замечая, как их заполняют занозы. Дерет её, как кот тот драл поверхность старой мебели. «Скоро мы снова сыграем в прятки» — звонами, раскатами, бесконечными повторами разносится в его голове. Снова сыграем в прятки. Скоро. В голове подрывается глубоко спрятанная ржавая бомба, он, кажется, всё же сдаётся, снесённый её ударной волной. И на миг всего кажется, будто в момент того внутреннего краха в коридоре хлопает запертая им ранее дверь.