Running with the wolves

однажды я стану твоим счастьем. (с)

— Приходи, когда найдешь хозяина, песик. Насмешливый тон хлестко лупит по барабанным перепонкам, вызывая острую головную боль. Бугай-вышибала презрительно скалится, ударяя почти стальными кулаками по широкой груди нежданного гостя, оттесняя того к выходу. — На кой черт мне хозяин?! — в который раз возмущается юноша, размахивая руками. Он плотно сжимает челюсти так, что под темной щетиной становится видно играющие желваки; и запускает пальцы в жесткие черные волосы, шумно выдыхая, — я могу стать вашим лучшим бойцом, дайте мне шанс. Вышибала лишь качает головой, недовольно цокая языком. Ноздри его не раз сломанного носа раздуваются, когда тот глубоко вздыхает, а в глазах отражается понимание и усталость. — Слушай, парень, — говорит он, — ты не первый, кто приходит сюда и обещает золотые горы, но правила есть правила. Бойцы безлики. Найди хозяина, который будет представлять тебя, потом приходи. Серьезно, мы здесь нарушаем закон, а не в игры играем. На секунду глаза бойца окрашиваются алым, а из груди вырывается низкий хищный рык. Он плотно сжимает губы в строгую линию и почти бежит к выходу, сталкиваясь с кем-то плечами. На улице ночь, и парочка мигающих фонарей совершенно бесполезны — их масляно-желтый свет стекает на грязный асфальт, усыпанный окурками и осколками от пивных бутылок; и едва достигает стен изрисованного граффити ангара. Неподалеку железнодорожное депо, и шум от него перекрывает пьяные выкрики и протяжный волчий вой. На заброшенные склады на окраине города не суются посторонние, но лишнее привлечение внимания всё равно ни к чему. В воздухе пахнет дешевым алкоголем, наркотиками, адреналином и кровью — именно так и должно пахнуть на самом дне жизни, отмечает про себя Дерек и сжимает кулаки так, что когти впиваются в ладони. Находиться здесь противно, но если ты оборотень, которому срочно нужны деньги, то ты нигде не заработаешь больше, чем на ринге. А еще, если ты оборотень, то этих денег ты никогда не получишь лично в руки. Боец — это зверь, а организаторы предпочитают общаться с людьми. Найти человека, который бы захотел связаться с оборотнем, дело не быстрое — их не притесняют, а значит и закон они преступают не так охотно. У Дерека нет столько времени, и ярость заполняет его до краев. Он рычит и переворачивает проржавевший мусорный бак, из которого тут же вытекает какая-то зловонная жижа. — Неудачный вечерок? — очередной насмешливый голос доносится откуда-то сбоку, и Дерек поворачивается, встречаясь с чуть прищуренными светло-карими глазами. Прямо под фонарем стоит паренек, половина лица которого скрыта под капюшоном серой толстовки. Он долговязый и угловатый, зажимает меж длинных пальцев почти истлевшую сигарету и переминается с ноги на ногу. От него пахнет волнением и интересом. — Чего тебе? Дерек не намерен тратить время на пустые разговоры и уж тем более не собирается поддаваться на такие явные провокации. Незнакомец, тем временем, растягивает в улыбке губы и тушит окурок мыском потертого кроссовка. Он скидывает капюшон, ерошит чуть примятые темно-каштановые волосы и подходит ближе. Движения его слегка дерганые, и когда тусклый свет освещает его лучше всего, Дерек отмечает бледную кожу; цепкий взгляд; точеные черты лица; и если бы его попросили описать парня одним словом, он бы сказал 'острый'. На такого только взглянул, а чувство, как будто уже порезался. — А может, я ищу кого-то вроде тебя, — снова говорит он, останавливаясь в паре шагов и пряча руки в карманах, — такого отчаянного или отчаявшегося. Тебе как больше нравится? Дерек вздергивает бровь не то заинтересованно, не то снисходительно. Незнакомец перед ним выглядит как подросток с зависимостью. У него какие-то очень странные, неживые глаза, словно ему в глазницы впаяли отшлифованный янтарь; и неровный сердечный ритм — честный, но загнанный. Он облизывает сухие губы, и не пытается храбриться сильнее, чем того требует ситуация. Дерек отчего-то сравнивает его со шкатулкой — весь на виду, но обязательно должно быть второе дно. Мальчишка забавный, и Дерек дает ему продолжить: — Тебе нужен хозяин, а мне боец. И обоим нам нужны деньги. Мы можем помочь друг другу. Что скажешь? Идея Дереку, откровенно, не нравится. Парнишка пронырливый, это видно невооруженным глазом. Однако ему требуется чуть больше пяти секунд, чтобы принять решение. Когда дают, нужно брать. Судьба вредная девка, а Дерек не в том положении, чтобы отказываться от ее подарков. Он еще раз осматривает с ног до головы незнакомца и думает, что, наверное, стоит узнать его имя, но вместо этого почему-то спрашивает: — Сколько тебе лет? Глаза напротив загораются озорством, будто бы оживая, но все заканчивается в ту же секунду, в которую начинается, и это даже немного страшно. Улыбка у парня широкая, белозубая. Он неряшливо отмахивается и говорит: — Уже можно, чувак, не парься. Дерек закатывает глаза и просто пожимает плечами — он уже давно научился распознавать 'это не твое дело' в совершенно других словах. ||| Парнишка представляется Стайлзом, и Дерек никак не может решить, что же более нелепо — само имя или то, что оно странным образом тому подходит. Когда они встречаются в следующий раз в пролеске недалеко от заброшенных складов, Стайлз выглядит заметно взрослее: на нем черная кожаная куртка поверх такой же черной майки и узкие джинсы с широкой стальной пряжкой на ремне; и Дерек отмечает, что Стайлз один из тех странных людей, возраст которых меняется так же быстро, как окраска хамелеона — удобно и интересно, но утомляет. В ночных небесных чернилах одиноко плавает месяц, похожий на лимонную корку, и его желтый свет едва достигает земли. Стайлз спиной опирается на шершавый ствол и прикуривает, ладонью закрывая пламя от ветра — огненные всполохи рыжим ободом красят основание ресниц и тут же растворяются в янтаре, когда он поднимает глаза, — Дерек не может не признать, что это было красиво. Но парень перед ним все еще незнакомец. — Пятьдесят на пятьдесят, — уверенно говорит он, выдыхая сизый дым сквозь зубы. Дерек усмехается. — Только глотку буду подставлять я. — А сажать, если что, будут меня, — Стайлз раздраженно ведет плечом, — мы одинаково нужны друг другу. Стайлз раздражает: он увертливый, каждую минуту разный, от его быстрого сердцебиения закладывает уши, он говорит, что думает, и самое главное — Дереку это нравится. Стайлз похож на пазл — мелкие составляющие выводят из равновесия, а вся картинка в целом дарит совершенно особенное удовлетворение. Согласный кивок Дерек сопровождает недовольным рыком. Бойцы на ринге безлики настолько, насколько невнимателен человеческий взгляд — они видят волков, и этого им достаточно. В их глазах удовольствие от зрелищной драки, а в глазах Стайлза оно другое — так смотрят дети на красочные фейерверки, когда прямо перед ним Дерек превращается в большого черного волка. — Никогда не видел...вас так близко, — выдыхает он, наклоняясь прямо к морде и заглядывая в рубиново-красные глаза. Его зрачки перекрывают радужку, и на лице застывает та самая эмоция, что у дрессировщика за секунду до смертельного номера, то самое признание слабости перед хищником. Оно мимолетно, но волку достаточно, чтобы почти сыто заурчать. Чтобы попасть на ринг, оборотню приходится унижаться. Не достаточно просто достичь дна — нужно спуститься в самую глубокую расщелину в нем. Человеку никогда не понять, что чувствует волк, позволяя надеть на себя ошейник; не понять, как сильно тому нужно наступить на собственное горло, чтобы хотя бы номинально назвать его хозяином. Хозяин есть у собаки, у волка есть Бог. — Как думаешь, мы смотримся эффектно? — подначивает Стайлз, когда они почти подходят к нужному ангару. Он наматывает на кулак цепь, пристегнутую к широкому кожаному ошейнику с шипами, и Дерек даже не хочет знать, где тот достал эту муть. Волк рычит и клацает зубами в непосредственной близости от чужого запястья — под бледной кожей переплетения зеленоватых вен, и зверь отчетливо чует, как быстро бежит по ним кровь и гонит адреналин. Стайлз пахнет предвкушением и совсем немного страхом, отчего движения его становятся резче, а черты лица еще более заостряются, взгляд холодеет, и сам он весь натягивается как один оголенный нерв, и Дерек не может не признать, что, да, смотрятся они чертовски эффектно. — Хочу зарегистрировать нового бойца, — говорит он тому же громиле-вышибале, с которым довелось общаться Дереку. Тот оценивает их сначала по отдельности, потом как единое целое — его противный, полный скепсиса взгляд облизывает с головы до ног. Дерек поднимает глаза, заглядывая в лицо выжидающему Стайлзу, и на мгновение теряется — тот демонстрирует поистине хищный оскал. — Как будешь регистрировать? — наконец, спрашивает громила, доставая из заднего кармана джинс затертую записную книжку. Стайлз как-то долго смотрит на волка, а затем, осмелев, кладет ладонь меж острых ушей, поглаживая и зарываясь пальцами в густую черную шерсть. — Фенрир. — Серьезно? — удивляется вышибала, — и никаких 'Адских Псов' или 'Дьявольских волков'? Ничего такого? Стайлз безразлично пожимает плечами, а волк рядом с ним недовольно фыркает — в самом деле, у него есть имя, а придется терпеть какую-то пошлую кличку. ||| От разбушевавшейся толпы пахнет потом и жестокостью, будто дышишь измельченным красным перцем. Они кричат, свистят и сами очень напоминают животных, и Дерек неосознанно ищет среди сотен глаз одни, янтарные. Стайлз в замешательстве — это видно по тому, как он закусывает нижнюю губу и нервно теребит собачку на молнии своей кожаной куртки. Его взгляд — что-то среднее между ужасом и отвращением, и Дерек фиксирует его в своей памяти, цепляясь за такие искренние эмоции. Ангарное помещение большое, но света в нем мало — два прожектора, направленные в самый центр. Черная рябиновая пыль, насыпанная незамкнутым кругом прямо на бетонный пол, блестит серебром под их искусственным противно-белым светом. Волк-противник уже внутри, нетерпеливо переминается на передних лапах; его когти щелкают по бетону, а грязно-серая шерсть вздыблена на позвоночнике — он один большой сгусток злобы, и его энергетика фонит в воздухе, но пока еще не выходит за пределы круга. Дерек знает, что как только он переступит черту, она зажжет его как фитиль динамитной шашки. Толпа скандирует, и черный волк почти осторожно входит на ринг. Злоба противника накрывает одной ледяной волной, и протяжный рык инстинктивно вырывается сквозь плотно сжатые челюсти. Бетонный пол внутри барьера сплошь в засохших кровавых разводах, и запах стоит тошнотворный, гнилой. Чуткий слух улавливает шорох рябиновой пыли за спиной, и лучшего сигнала придумать нельзя. Круг замкнут. Бой уже начался. Если попросить Стайлза описать бой одним словом, он бы не задумываясь сказал 'ужасно'. И это слово включало бы в себя гораздо больше своего обычного значения. Ужасно жестоко. Ужасно страшно. Но самое главное — 'ужасно красиво'. Кровь густая и темная как черешневый сок стекает с острых как лезвие клыков, широкими мазками красит жесткую волчью шерсть; ее тяжелый металлический запах обволакивает и остается липкой пленкой на коже. Движения хищников то резкие, то плавные, словно танец, наполненный страстью; глаза их горят диким огнем; а дыхания тяжелые, хриплые. Все это выглядит страшно, но завораживает настолько, что пальцы на ногах поджимаются, а в районе солнечного сплетения рождаются еще десятки нестерпимо горячих солнц. Страх прельщает. Страх делает человека человеком. Серый волк путается в собственных лапах, но совершенно особенная, звериная гордость не позволяет ему сдаться, заставляя подниматься и нападать снова и снова. Он почти не уступает в размерах черному, но силы на глазах покидают его. Толпа беснуется, и ее жажда крови замыкается в круг словно ловушка, выход из которой — смерть одного из бойцов. И когда серый волк, наконец, падает, Дерек знает, что перегрызет ему глотку и почувствует удовольствие зрителей как свое собственное. Желание чужой смерти набирает обороты, с бешеной скоростью передаваясь от человека к человеку как цепная реакция, и черный волк ждет, когда накроет его самого, и в голове щелкнет спусковой крючок. Он мажет расфокусированным взглядом по безликой толпе и снова ловит горящие янтарем глаза — в них та самая эмоция, связывающая восторг и разочарование, и в волчьей голове все-таки звучит ожидаемый щелчок. И ничего не происходит. Стайлз оказывается слабым звеном в той безумной цепной реакции, на котором она спотыкается и не достигает цели. Эмоция в его глазах — страх вперемежку с мольбой. Тот страх, что делает монстра человеком. И если до этого, захваченный адреналином и чужими эмоциями, Дерек не ощущал собственных ран, то сейчас каждая сломанная кость, каждая рваная царапина и каждый ушиб чувствуются настолько ясно, что он бы сам себе разорвал горло, если бы мог. Он едва держится на лапах, запрокидывает голову и воет пронзительно и протяжно. Зрители аплодируют, думая, что так зверь возвещает о своей победе. Сотни человек смотрят на него, а Дерек старательно избегает всего лишь одного взгляда. Злоба и раздражение снова подкатывают тошнотой к горлу, потому что Стайлз слишком проницательный и только он один видит, как ему больно. За спиной снова раздается шорох, и рябиновый круг разрывается. Становится ощутимо легче дышать, и даже унизительный ошейник почти не мешает. — Ты хоть можешь идти? Голос мальчишки глухой, как если бы тот говорил сквозь толщу воды. Волк рычит больше для проформы, чем, действительно, злобно, но этого хватает, чтобы Стайлз ничего не спрашивал. Когда они вновь оказываются в том пролеске, где оставили вещи оборотня, Стайлз уже привычно закуривает, облокачиваясь спиной о дерево и наблюдая. Бледно-розовый рассвет отражается в его усталых глазах и впитывается в нетронутую загаром кожу. Дерек двигается медленно, словно раз от раза делает над собой усилие; его босые ступни сминают мокрую от росы траву, а вдоль позвоночника катится не то пот, не то кровь; на лбу проступает испарина, и губы кривятся от приступов боли. Он смотрит через плечо и замечает взгляд Стайлза, все такой же цепкий и пытливый. — Неужто тебя не учили, что так пялиться неприлично? — Что есть такого у тебя, чего я не видел у себя? Дерек закатывает глаза. Стайлз невыносим, а он сейчас не в том состоянии, чтобы спорить и препираться. Волчья регенерация уже работает, и боль охватывает тело в двойном объеме. Одежда пропитывается кровью, неприятно липнет к коже, и Дерек не сдерживает раздраженного рыка. Стайлз оглаживает взглядом сильное тело оборотня, и ему даже кажется, что он видит, как под смуглой кожей срастаются кости, встают на место суставы и мышцы. Это, откровенно, завораживает. — Может, проводить тебя до дома? А то еще свалишься где-нибудь. Стайлз со своей проницательностью и языком без костей раздражает. И теперь Дерек видит то его двойное дно, которое не заметил сразу. Забота. За маской дерзости и горького отчаяния скрывается то, что так необходимо Дереку. И это злит настолько, что было бы проще вырвать мальчишке его маленькое птичье сердечко. — Что, так хочется самому зализать мои раны? Стайлз дергается, словно ему отвесили горячую оплеуху, и фыркает. — Если ты думаешь, что я расплачусь как девчонка от твоей непробиваемой брутальности, то знай, что я даже не впечатлен. Дерек отворачивается, скрывая улыбку самыми уголками губ, и едва сдерживается, чтобы как котенка не тыкнуть паренька в его собственное вранье, ведь он слышал, как предательски екнуло его сердце. А еще легкий, почти неуловимый запах обиды, что повис в воздухе, он тоже почувствовал. — Я буду в норме через пару часов, — вместо всего этого говорит он, — если так за меня переживаешь, так уж и быть, можем посидеть здесь, чтобы ты убедился. — Если так хотелось встретить со мной рассвет, мог бы просто сказать. Стайлз, действительно, раздражает, даже бесит, но рядом с ним дно — это всего лишь вершина наоборот. ||| Деньги на ринге, действительно, платят хорошие. Настолько, что со временем перестаешь замечать на них собственную кровь. Настолько, что уже не человек на 'ты' со своим внутренним зверем, а зверь на 'ты' с человеком. Жестокость становится основополагающей, а страх — самым эффективным катализатором. И это уже тот самый страх, который делает монстра монстром. Боль вызывает зависимость. Когда переступаешь черту, это становится похоже на азартную игру с самим собой — что-то между двадцать одним и русской рулеткой, когда ты уверен, что держишь фортуну за хвост, а она изворачивается и смыкает челюсти на затылке. И только тогда приходит запоздалое понимание, что это изначально был твой фатум. Внутри Дерека что-то ломается, по ощущениям — хребет, и держать себя, чтобы не порвать соперника на куски, становится почти невозможно. В конце концов, когда устаешь выворачиваться наизнанку и тянуть из себя жилы, хочется просто поговорить. — Лофт? Чувак, серьезно? Кажется, удивлению Стайлза нет предела, когда тяжелая металлическая дверь закрывается за ним с глухим скрежетом. Он проходит в самый центр комнаты, бросая беглый взгляд на диван и журнальный столик, и останавливается прямо перед французским окном, за которым мигают огни ночного города. — И зачем тебе только понадобилось заниматься таким дерьмом? Кухня отделена от основной комнаты барной стойкой, и Дерек огибает ее, держа в руках четыре бутылки пива. Стайлз слышит, как они звенят, стуча друг об друга, и усмехается. — Вечер откровений? Дерек пожимает плечами. — Что-то вроде. Стайлз падает на пол прямо перед окном, складывая ноги по-турецки и забирая одну бутылку. Огни ночного города тонут искрами в янтаре его глаз, и Дерек позволяет себе чуть более внимательно изучить его профиль и только сейчас замечает на коже узоры родинок — они спускаются из-под кромки волос на скулы и щеки и по сонной артерии убегают за воротник рубашки; а ресницы, пушистые и подкрученные самыми кончиками ловят городской неон. Стайлз по-прежнему 'острый' и снова незнакомец. Тишина между ними затягивается, добираясь до отметки 'интимно', и Дерек начинает первым: — Лофт не мой. Его купил мой дядя, когда еще мог что-то купить. У меня раньше была большая семья, и мы все жили в огромном доме на территории лесного заповедника. И однажды ночью случился пожар, меня не было дома и я застал лишь пепелище. Никто не выжил, кроме дяди, какое-то чудо спасло его. В один миг я стал сиротой. Питера увезли в ожоговый центр, и он до сих пор находится в коме. На тот момент я был уже совершеннолетним и успел потратить почти все деньги на оплату его содержания и лечения до того, как меня посадили, обвинив в поджоге. Из тюрьмы я вышел, а Питер из комы — нет, и врачи не хотят больше держать того, чьи показатели не меняются год от года, а я просто не могу отпустить единственного родного человека, который у меня остался. Больнице нужны были деньги как можно скорее, а платить мне было нечем. А где оборотню, да еще и бывшему заключенному, быстро заработать? Сам понимаешь, стать бойцом было моим единственным выходом. Стайлз слушает, не перебивая, лишь изредка кидая опасливые взгляды на оборотня, когда голос того становится слишком тихим и хрустящим как ломаное стекло. Он чувствует боль в каждом слове, но не решается даже представлять, каково было Дереку все эти годы носить подобное в себе. — Он поправится. Дерек прячет благодарность за ухмылкой. — И ты не спросишь, я ли, на самом деле, устроил пожар? — Мой отец шериф, — говорит Стайлз, прикладывая к губам горлышко уже наполовину пустой бутылки, — я знаком с системой правосудия. Это не более, чем битва версий. Кто представит наиболее правдоподобную, тот и прав. Не думаю, что сейчас это имеет значение, да и не уверен, что, действительно, хочу это знать. Стайлз выказывает поддержку как умеет — так же остро, как и он сам. И Дерек, который не привык ее принимать, ему благодарен. — А что же заставило сына шерифа ступить на скользкую дорожку? — Дерек чувствует примерно тоже самое, что после первого боя — будто бы разомкнулся рябиновый круг, и стало легче дышать. — Моя история куда прозаичнее, — Стайлз уже совсем немного пьян, и на щеках играет румянец, — отец-шериф перешел дорогу кому-то очень влиятельному, задолжал крупную сумму, а потом просто исчез со всех радаров. Мафия всегда перекладывает долги родителей на детей, а мне никогда не заработать столько денег законным путем. Ринг — лучше, чем торговать собой. Знаешь, отец растил меня в одиночку и кроме него у меня никого нет, поэтому я даже рад, что так получилось. Так я могу думать, что он жив. От Стайлза пахнет усталостью и несломленным духом. Дерек испытывает к нему уважение и отчего-то гордость. Он не знает, имеет ли это право, но кладет руку на острое плечо, несильно сжимая, и говорит: — Он жив. Стайлз улыбается ему своей привычной широкой белозубой улыбкой и смотрит прямо в глаза. Каждый из них понимает, что услышал лишь малую часть чужой истории, но это всё равно лучше, чем ничего. Ведь разбирать завал нужно осторожно, чтобы не засыпало другими камнями. А дальше случается то, что случается, и никто не сопротивляется, когда губы встречаются в поцелуе, отчаянном и горьком не то от пива, не то от эмоций. Дерек обхватывает шершавыми ладонями чужое лицо, поглаживая большими пальцами скулы; а Стайлз не отталкивает, сжимая в кулаке темные волосы на его затылке. Все стихает так же стремительно, как начинается, словно соленая морская волна откатывает от берега. Два сбитых дыхания становятся одним, и никто не может вспомнить, кто начал первым. — Прости, — устало выдыхает Дерек неожиданно для самого себя. Стайлз отрицательно качает головой. — Мы оба выяснили, что одиноки. А потом просто поцеловались. Как все одинокие люди. Дерек не уверен, кого именно тот пытается убедить, но правила игры принимает. — Я думаю, что скоро, смогу позволить себе нормальную работу, — говорит он, следя боковым зрением за Стайлзом. Тот замирает, поджимает губы, но очень старается не выдавать себя. К слову, довольно успешно — Дерек бы, и правда, не заметил, если бы не его участившееся сердцебиение. — А я всегда смогу найти другой источник дохода. Дерек никогда не умел переводить серьезный разговор в шутку, поэтому он просто ерошит Стайлзу волосы. — Нет, мы будем заниматься этим столько, сколько потребуется, — и прежде, чем тот успевает что-то ответить, добавляет, — мы одинаково нужны друг другу, помнишь? Стайлз помнит, и его янтарные глаза оживают невысказанной благодарностью. Дерек никогда не любил много говорить, и он просто сжимает чужие пальцы своими, потому что действия лучше слов. ||| — Почему ты меня не отталкиваешь? — в перерывах между поцелуями спрашивает Дерек, когда очередной, уже привычный совместный вечер заканчивается одинаково. Стайлз жмется ближе, обнимая Дерека за шею, и смотрит из-под ресниц. — Не вижу смысла бежать от очевидного. И все становится слишком ясно и просто, будто туман над водой рассеивается, являя взору противоположный берег реки, до которого, оказывается, рукой подать. По легенде боги сковали огромного волка Фенрира волшебной цепью Глейпнир, которую гномы сделали из шума кошачьих шагов, женской бороды, медвежьих жил, корней гор, птичьей слюны и дыхания рыб — всего этого в мире больше не существует. Дерек смотрит на Стайлза и чувствует, как шелк Глейпнира сковывает каждый его сустав, а сделана она целиком и полностью из мальчишки — из янтаря его глаз, шума его сердцебиения, мягкости бледной кожи, усыпанной родинками и искренности улыбки. Браво, Стайлз, очень символично. Одиночество оказывается чуть менее невыносимым, если делить его на двоих. — У Фенрира печальная история, — тихо говорит Дерек, когда на рассвете они лежат на смятых простынях. Стайлз прижимается ухом к его широкой горячей груди, слушая ровный сердечный ритм, — он ведь верил Тюру, а тот его предал. Стайлз касается пальцами его подбородка, покрытого щетиной, обманчиво жесткой, совсем как сам Дерек, и говорит: — Если я когда-нибудь сделаю что-то подобное, не откусывай мне руку, ладно? Лучше сразу горло перегрызи. За окном солнце едва поднимается из-за горизонта, и Дерек ловит его, сложив пальцы знаком 'ок'. Золотистый диск совсем маленький, как таблетка, и проглотить его, наверное, и вправду, не так уж и сложно. Дерек бы смог начать конец света, если бы это значило начать новую жизнь. — Слушай, пока ты там ничего себе не придумал, — говорит Стайлз, обводя тонким указательным пальцем ровный дереков пресс, — я тебя не люблю. Дерек пропускает сквозь пальцы его темно-каштановые волосы и усмехается. Он слышит сердцебиение Стайлза, неровное и быстрое, но ничего об этом не говорит. — Я тебя тоже. Глейпнир затягивается прямо вокруг горла.