В мечту. Я (не) живу

Две недели спустя Покрывало ночных огней города стелилось под ней, а Миц парила на большой высоте и вглядывалась в них, зачарованная сиянием. Ветер обдувал лицо, трепал волосы, прохладными прикосновениями проходился по коже. Ощущение невесомости тела и того, что оно висит в воздухе, не поддерживаемое ничем, было странным и щекочуще-волнительным. Парить… парить было здорово. Как плыть, но легче, свободнее, чудеснее. Миц вглядывалась в огни города — копии в выдуманном ею мире. Да, она восстановила мир с живым Максимом. Тогда, месяц назад, когда Миц отошла от обиды, она вдруг осознала, что ее выдуманный мир и мир Вбирающих ничем, по сути, не отличаются. И, уничтожив его, она поступила хуже Защитников. Миц вернула и свою копию. И теперь она с двойником Максима, наверное, спали где-то там внизу. Можно было постараться узнать, почему жизнь Максима в новой реальности изменялась, если удалить его сестру. Но Миц боялась. Она смутно ощущала, что, если попробует разобраться во всем этом, ей откроется нечто жуткое и выходящее за рамки. Максим, который становился настоящим лишь без нее... Нет. Она не была готова узнать, почему. Слишком страшные подозрения шевелились в уголке сознания. Потом. Возможно, потом... Море огней мерцало в тихой прохладной тьме. Одно желание — и оно поплыло назад. Точнее, это полетела Миц. Она подняла лицо вперед, захватила взглядом темное небо, закрытое облаками, и понеслась, слушая легкую музыку ветра. Нужно было добраться до точки, из которой из этого мира можно телепортироваться в лагерь Вбирающих. Пока что единственная функция его, ожидающего шокированных родителей, которые попросили время на раздумья. *** — Пожалуйста, хватит приземляться мне на голову. — Прости! Я не виновата, что ПВМ не может определиться, на середину комнаты меня телепортировать или на твою кровать! И не на голову, а на живот! Встрепанная, сонная Тлирина строго посмотрела на нее: — Можно же выбрать другую точку телепортации. Например, у противоположной стены. И не извиняйся, как Левк. — А ты не занудничай, как Ринк! — парировала Миц и шутливо добавила: — И вообще, почему ты сравниваешь нас с ними? Может, лучше их с нами сравним? Серьезное лицо Тлирины дрогнуло, и в конце концов она улыбнулась: — Лучше всего без сравнений. Но прошу тебя, телепортируйся в следующий раз из другого места. Мне надоело то и дело просыпаться из-за того, что ты сидишь на мне. Миц виновато кивнула: — Хорошо. Давно уже надо было сменить точку телепортации, но к кровати Тлирины ПВМ перемещал через несколько удачных разов, поэтому она постоянно забывала. На многострадальной кровати они и сидели — одной из четырех кроватей в этой комнате, стоящих по углам. Типичный лагерный домик, типичный первый этаж (да и вторые выглядели так же). Бледно-коричневые деревянные стены и прорези квадратных окон, сквозь которые виднелся остальной лагерь. Тишину иногда прорезали короткие птичьи трели. Миц смотрела на собственную кровать, стоящую напротив, с тумбочкой рядом и отдернутой шторой над ней. Такая штора висела над всеми кроватями — чтобы, если что, можно было отгородиться от соседей и остаться одному. Свет искусственного солнца ложился на пол бледными квадратами — было раннее утро. Утро последнего дня Миц в лагере. Так предполагалось, по крайней мере. Ее отправляли в город вместе с ежемесячным отрядом, забиравшим новую партию еды, лекарств и необходимых вещей. И, в отличие от отряда, права возвращения у нее не было. Люди должны быть с людьми, Вбирающие с Вбирающими — ради собственной безопасности. Две недели назад Вершет был крепким серьезным мужчиной возрастом вроде как старше докторши Рессен. Самый пожилой Вбирающий из всех, встреченных Миц. Его лицо прорезали морщины, самые глубокие скопились на лбу. Миц и Тлирина сидели напротив него, и Миц рассказывала историю попадания в лес, одобренную новыми приятелями: — Меня закинул в этот лес Вбирающий-телепортатор. Сначала меня нашли Ринк и Тирри, но я испугалась и сбежала. Потом пару дней скиталась по лесу. В основном возле лагеря. Пряталась от вас. Воровала еду, так и протянула. А потом меня нашли ребята, когда шли на речку. Успокоили и сказали, что меня не обидят. — Это правда, — добавила Тлирина. — Понятно, — многозначительно сказал Вершет. Он сидел за столом и переводил непонятный взгляд с Миц на Тлирину. Порой его рука касалась запястья другой, на которой болталась тонкая цепочка браслета из непонятного металла. Недоверчивым или угрожающим Вершет не выглядел. Скорее, задумчивым. И усталым от свалившихся на его голову четверых новых жителей. — Ринк говорил, что ты была в пижаме. Миц покраснела. Далась Ринку эта пижама! — …Но, — продолжил Вершет, — Рессен упоминала, что, когда тебя привели в медпункт, на тебе была обычная одежда и обувь. Тоже своровала у нас? Вместе с едой? Почему-то вопросы прозвучали почти весело. — Ну… да, — буркнула Миц, рассматривая колени. — В лесу без обуви как-то не побегаешь. И в пижаме. Там по ночам холодно. — Я надеюсь, до встречи с ребятами ты забыла где-нибудь куртку или кофту. — Вершет кивнул на футболку Миц. — А то это не выглядит достаточно теплым. Миц вспыхнула: — Вы что, тоже подозреваете, что я Защитник и вру?! — Нет, — легко ответил Вершет. Кажется, искренне. — Думаю, если бы ты была шпионкой Защитников, наш лагерь уже прекратил бы свое существование. Защитники предпочитают разбираться с нами как можно быстрее, чтобы выиграть больше времени для человечества. Впрочем… Тлирина, проверь Миц еще раз, при мне. Ищущая правду сила вновь обожгла глаза: — Миц, ты из Защитников? — Нет. — Ты хочешь каким-либо образом причинить вред живущим в этом лагере Вбирающим? — Нет. Вершет добавил: — Защитники не заставляли тебя никаким образом причинить нам вред, они не следят за тобой, не шантажировали тебя, твои действия в будущем никак не повредят нам? — Нет. Тлирина прикрыла веки, отпуская Миц, и повернулась к Вершету: — Она говорит правду. И также Миц помогла нам возле реки, когда Шерга напала на нас. Наверное, Тлирина специально напомнила про это. Чтобы отвлечь от того, что она не подтвердила историю про Вбирающего-телепортатора. Вершет то ли действительно забыл про это, то ли подыграл, то ли вспомнил, как отчитывал Ринка за «самонадеянное решение» оставить двух бывших Защитников среди детей. Во всяком случае, на его лице отразилось довольно сложное выражение. Затем он почему-то опять повеселел: — А вот это уже не показатель. Зачем Защитнице-шпионке жалеть предателей? — Я не… — опять возмутилась Миц. — Девочки, я вам верю, — прервал ее Вершет. — Не скрою, что в твоей истории, Миц, есть пробелы и несостыковки. Некоторые моменты звучат отчасти невероятно или даже подозрительно. Девушка, раз за разом проникающая в лагерь, и ни разу ее не заметили дежурные, ни разу не досчитались еды… Кстати, об этом. Тлирина. Вы опять проделали лаз в том месте? Что я говорил по этому поводу? Это опять был Левк? Он как специально повысил голос, и из открытой форточки донеслось шушуканье. — Да все равно никто из животных не приблизится к месту, где Вбирающие живут! — послышался вызывающий ответ Левка. Он тут же охнул, словно кто-то его пихнул. — И мы повесили там замок. — На этот раз голос подал Ринк. — Все спокойно закрывается. — Что, прям замок? — переспросил Вершет. — Да. — И вы не забываете его закрывать? — Видимо, забывали, если Миц сюда проникала, — спустя паузу очень виноватым тоном ответил Ринк. — Но теперь не будем. Клянусь. — Да бог с Миц — хотя бы не погибла в лесу! Но если зайцы погрызут кору яблонь, обоих в грядку вкопаю. Будете сами яблоки выращивать, — пообещал Вершет. Миц хихикнула, представив эту картину. — А если кто-то из малышей сбежит из вашего лаза, просто закопаю. — Ключ только у нас, — парировал Ринк. — И если нападут Защитники, разве не лучше иметь запасной выход? Вы ведь сами хотели сделать черный ход примерно в том же месте. На лице Вершета опять отразилось сложное выражение. — Еще обсудим это, — то ли пообещал, то ли пригрозил он. — Возвращаясь к тебе, Миц. Я хочу сказать, что многие правдивые истории звучат невероятно. Правдой от этого они не перестают быть. Тлирина проверила тебя, Миц, поэтому нет оснований полагать, что ты лжешь. Если только ты не вторая Шерга. — Простите, — едва слышно проговорила Тлирина. — Это не твоя вина, — мягко возразил Вершет. — Ты не ответственна за меняющиеся настроения людей. Он повернулся к Миц: — Я поручу кого-нибудь за тобой присматривать. Ты, кажется, общаешься с Тлириной и ее друзьями, пусть они это и делают. За окном раздалось отчетливое «блин!» Левка. — Парни, все лагерные дела кончились? — с раздражением поинтересовался Вершет. — Ну-ка идите спросите, не нужна ли помощь Рессен. Или в столовой. Или в огороде. Быстро. Так вот, — тут же поменял он тон. — Теперь насчет возвращения тебя домой, Миц. Это может быть непросто, сразу предупреждаю. Даже невыполнимо. Но в любом случае в следующую нашу поездку в город ты отправляешься с нами и остаешься там. — Это обязательно? — вырвалось у Миц. — Людям небезопасно с Вбирающими. Если нас найдут, тебя могут убить как предательницу. Постараемся поселить тебя у кого-нибудь в городе. Только не в храме. Его голос на мгновение огрубел. Тлирина рядом на миг замерла. Настоящее время — Что ж, по крайней мере, я больше не буду внезапно возникать на тебе, — с невольной грустью хмыкнула Миц. «И не буду сидеть на зелье, как на кофеине», — мысленно добавила она. Не то чтобы это доставляло ей неудобства — зелье из ее выдуманного мира снимало сонливость и прибавляло энергии, потому что Миц в течение двух недель поднималась полвосьмого утра, чтобы телепортироваться в свой созданный мир, долететь там до нужной точки (или опять же телепортироваться) и уже оттуда переместиться в лагерь. Порой ждала следующего дня в выдмире (нормального названия она не придумала и ограничилась сокращением «выдуманного мира») и, развлекаясь полетами по различным местам, под этим зельем не ложилась вовсе. Или ночевала в лагере. Но перед глазами родителей все же старалась мелькать почаще: на их лицах до сих при упоминании ПВМ и перемещения в вымышленные вселенные отражалось смятение. Казалось бы, зачем она участвует в спектакле под названием «Я несчастный человек, которого случайно занесло в этот лес», приходит сюда, участвует в лагерной жизни? Могла бы поговорить с мамой и папой, показать им побольше миров произведений, не ограничиваясь своим и парочкой их любимых. Но они пока не просили, лишь осторожно расспрашивали про ПВМ, межмировое пространство и лагерь. Про копию Максима уже знали… А самой Миц… нравилось в лагере. Не нравились цвета сепии, горький сухой воздух (из-за которого она изменила себе в выдмире организм, чтобы не так часто хотелось пить), увядающий все сильнее огород и высыхающая трава. Но ее наполняли энергией людские голоса, поднимала настроение болтовня с Тлириной и остальными Вбирающими. Огни леса в темноте окружали разноцветной сказкой, к странной воде в речке она привыкла, а лагерные дела вроде дежурства в столовой и прополки огородов позволяли отбросить посторонние мысли. Ей нравилось рассказывать забавные истории родителям и видеть, как их смятение растапливается смехом. Приносить печенье и другие вкусняшки четверке и играть с ними в старенькую настолку, которая была у Тирри еще до лагеря. Миц и не подозревала, что после четырех месяцев затворничества так сильно истосковалась по человеческому общению и какой-либо деятельности. Тлирина издала смешок, перешедший в зевок: — То, что я больше не буду бояться спать в своей постели, для меня определенно плюс. Хотя мне все-таки хочется получить компенсацию за то, что ты разбудила меня. Миц неожиданно сблизилась с ней за прошедший месяц. Возможно, на это повлияло то, что их поселили вместе и они были единственными жильцами на этом этаже (везение), а возможно — то, что Тлирина раньше не особо общалась с ровесницами, а Миц соскучилась по общению вообще. В первый же день в качестве соседок они проговорили целый вечер о различных вещах, от отличий собственных миров до жалоб на боль в животе во время менструации. Дальше так и продолжилось — какую бы тему ни предложила одна, ее всегда поддерживала другая. Единственной вещью, о которой Миц пока не решалась спросить, было то, как Тлирина лишилась ног. — Какую компенсацию? — Миц даже догадывалась, какую. И ее догадка оказалась верна. — Ты не против расчесать меня? Тлирина любила, когда с ее волосами что-то делали — расчесывали, заплетали косички, просто перебирали, причем именно другой человек. Миц уже не первый раз слышала подобный вопрос, периодически делала Тлирине массаж головы, и постоянно Тлирина чуть ли не мурлыкала от удовольствия. — Я знала, — хихикнула Миц. — Не против. Тлирина с долей смущения потерла нос. Их окружала тишина, древесный запах и белые солнечные квадратики. Миц расчесывала Тлирине волосы, Тлирина расслабленно запрокинула голову, и разговор шел легко и непринужденно. — А может, все-таки надо было придумать более уважительную причину, почему я оказалась в лесу? Ну, например, тот Вбирающий, который якобы отправил меня сюда телепортом, охотился за мной, и вне лагеря мне грозила опасность… — Ты сама выбрала именно такую причину, не забывай. Ведь ты хотела иметь возможность спокойно покинуть лагерь. Неужели не желаешь расставаться с жизнью нашей маленькой общины? — Не то чтобы я хотела всю жизнь посвятить прополке огородов и мытью полов в столовой, но тут есть светящийся лес. И речка. И чайные посиделки с тобой и ребятами по вечерам. — Они нравятся тебе? Я имею в виду посиделки. — Да. Они… уютные. Я почти забыла, что сидеть с кем-то, играть в настолки и разговаривать — это здорово. Даже если убрать чай. Хотя когда у Левка случается приступ человеконенависти и он не приходит, резко становится спокойнее. Как минимум, никто не считает своим долгом постоянно говорить и подкалывать. — Жаль, Тирри тоже не всегда приходит. Но ее можно понять: она хоть и любит нас, но ей хочется побыть со своей подругой. Надеюсь, скоро ее простуда пройдет… Разговоров о Левке Тлирина в последнее время тщательно избегала — по крайней мере, с Миц. А Миц избегала разговоров о Ринке. Почему-то испытывала резкое чувство неловкости, едва слышала о нем. — Если говорить честно, мне труднее, когда в компании только я, ты и Ринк, — словно прочитав ее мысли, произнесла Тлирина. — Вы оба начинаете говорить только со мной, а друг другу скажете максимум пару фраз. Когда нас четверо или пятеро, такой проблемы не возникает. — Э-э, ну да, прости, есть такое, — торопливо пробормотала Миц, лихорадочно соображая, как сменить тему. И выпалила: — Знаешь, мы как компания супергероев. Пауза. Повернув голову, Тлирина удивленно воззрилась на Миц одним глазом. Ее взгляд был старательно направлен на брови девушки-человека. — Супергероев? Почему? — Ну… — Миц торопливо подыскивала объяснение, — потому что у почти всех в нашей компании суперспрособности. И, наверное, про нас можно было бы сделать какой-нибудь супергеройский комикс… Тлирина рассмеялась. Смех у нее был запоминающимся — протяжное «а-а-а» в начале и мелкое «хе-хе-хе» в конце. Чем-то походило на ржание лошади. В хорошем смысле. — Комикс! Про нас! А знаешь, я, может быть, даже прочла бы, — задумчиво проговорила она. — Интересно, какие бы у нас были имена? — Ты — Правдагерл? — хмыкнула Миц. Тлирина хмыкнула в ответ: — В таком случае ты — ПВМ-вумен. Или Мисс Путешествие. Или Прыгунья. — Я подумаю. А Тирри — Солнышко. — Ринк… Каменный Кулак? — А Левк — Жрунмэн. — Стрелок! — с веселым фырканьем воскликнула Тлирина. — Все-таки он не только ест. Внезапно поморщившись, она отвела взгляд. Миц поняла, почему — у нее самой мелькнуло в памяти произошедшее две недели назад. — Хорошо-хорошо, — поспешно согласилась она, стараясь не выдать тоном мимолетнее напряжение. — А вся наша команда называлась бы… Оберегатели, например. В противовес Защитникам. Или Уничтожители, если совсем противопоставлять. И мы бы такие выходили, произносили пафосную речь, а потом был бы красивый бой с Защами. — Да, — прошептала Тлирина. — Да… жаль, что мы не супергерои. Она сгорбилась, ее пальцы вцепились в края пижамных шорт. Миц смотрела ей в затылок и чувствовала, как шутливое настроение сменяется унынием с примесью вины. Суровый прогноз Шерги насчет мира подкосил всех в лагере. О нем почти не говорили — никто не хотел травить себе душу лишний раз, — но достаточно было оглянуться, чтобы увидеть, как он сбывается. Мир выцветал, сепия постепенно близилась к монохрому. Люди общались, смеялись, занимались лагерными делами, бегали и играли дети, но под весельем все сильнее проглядывало уныние. То и дело Миц замечала потухшие взгляды, слышала фразы «какой смысл во всем этом?» и «когда же все закончится?», часто видела Тирри, утешающую других. Тирри… она сопротивлялась всеобщему унынию дольше всех. Просила Миц перенести ее в различные миры — вдруг повезет, и они наткнутся на подходящий Вбирающим? Чувствуя себя последней сволочью, Миц исполнила ее просьбу. После десяти миров Тирри сдалась — ни один не принял ее, в каждом ей становилось плохо, будто межмировое пространство подыгрывало лжи обладательницы ПВМ. Миц долго вспоминала потухший взгляд девочки и ее сгорбившуюся фигурку, точно внутри нее сломался стержень. Если бы не мешали разные законы миров... Миц пробовала создать лекарство от Вбирающей болезни в своей выдуманной вселенной. Даже пожелала, чтобы законы ее мира не отличались от законов «Мы (не) умрем». Она разбила склянку с лекарством через минуту в мире Вбирающих. И разбивала каждый раз. Даже если делала стекло неуязвимым. А потом мир закончил церемониться, и лекарство стало просто испаряться. Словно его отвергали. Его и отвергали — ПВМ подтвердил. Самое забавное, что лекарство можно было создать в этом мире. Если бы было нельзя, целительная пронзительно-зеленая жидкость, похожая на сказочное зелье, не исчезала бы. Она становилась бы бесполезной жижей или вообще отравой. Но мир именно не соглашался с ее появлением. Не соглашался... сюжет. Сознание авторши, придумывающей этот сюжет. Возможно, лекарство появлялось слишком рано или не в нужном месте. А возможно, появится слишком поздно... Зачем она, Миц, продолжает все это? А Тлирина… Тлирина была одной из тех, кого слова Шерги ударили больше всего. Молчание длилось. Далекие птицы все щебетали. Белый свет недвижными пятнами лежал на досках и этим выдавал то, что принадлежал не настоящему солнцу, а его маленькому, зависшему над лагерем подобием. Миц знала, что постепенно свет станет ярче, потом потускнеет до ржаво-коричневого и исчезнет, чтобы так же постепенно появиться вновь. Она смотрела на эти квадраты и думала о цикличности. Свет потухнет и вспыхнет вновь. Люди умрут, но на их место придут новые люди. Может, если (когда?..) этот мир погибнет, на его месте в какой-то момент возникнет новый. Но именно новый — то, что уже ушло, не возвращается. Дыхание Тлирины участилось и стало тяжелее, тело напряглось еще сильнее. Похоже, она старалась сдержать слезы. С внезапной злостью Миц закрыла глаза, не желая видеть ее. Зажала бы еще уши, но это было уже совсем глупо. Зачем, зачем она приходит сюда? Знает же, что рано или поздно все здесь может исчезнуть — лагерь, светящийся лес, мозаика стихий, складывающаяся в картину природы и ценой всей планеты дающая небольшому проценту людей жизнь. Сами люди могут исчезнуть. Тихая Тлирина, серьезный Ринк, добрая Тирри, вредный Левк. Всех их по велению автора скоро может не стать. Может, это и к лучшему?.. В моменты, когда тоска по Максиму вибрировала в ней музыкальной кульминацией, когда к Миц приходили кошмары или, что хуже, сны, где брат был жив и здоров, она вновь видела смерть высшим благом. Она почти желала миру Вбирающих умереть и обрести свободу от терзаний жизни. Пик проходил, но внутри всегда звучали отголоски. Всегда, когда Миц проводила время с четверкой, рассказывала им о своем мире, слушала их рассказы (порой не самые радостные), в ней копошилась мысль: «А для чего все это? В чем смысл наших разговоров, если они утонут в течении времени?» Даже когда она раз за разом пыталась принести лекарство. И думала о другом варианте. Словно в ней боролись две Миц. К тому же… она не смогла принести лекарство из-за сюжета. Может, другой вариант тоже не сработает. Мысль, что она все равно ничего не может поделать, вызывало в Миц смесь облегчения и вины. — Как думаешь, — вдруг разорвал тишину голос Тлирины, — хорошо или плохо то, что существует смерть? Миц растерянно уставилась на ее затылок, застигнутая врасплох. Тлирина впервые напрямую коснулась темы смерти — во всяком случае, в разговоре с соседкой, — до этого любое неосторожное слово вызывало у нее отчуждение и тихую просьбу не говорить об этом. — Э, ну… — пробормотала Миц, борясь с желанием высказать свое главное убеждение о жизни и смерти, мысли о котором хоть и отошли на задний план, но не исчезли. — Без «ну», — с едва слышным хмыканьем прервала ее Тлирина. — Твое слово-паразит. Ты ведь раньше много размышляла о смерти. — Ее тон стал серьезным. — К каким выводам ты приходила? Что ж, если она хочет услышать… — Что жизнь бессмысленна, раз есть смерть. — Миц смотрела сквозь затылок Тлирины. — Что бы мы ни делали, все равно умрем. — Ты по-прежнему так считаешь? — Словно почувствовав ее взгляд, Тлирина завозилась на кровати, оборачиваясь. Подняла внимательное лицо, старательно, однако, смотря чуть выше глаз Миц. Та вдруг осознала, что Тлирина ниже ее ростом. Очень трудно, конечно, об этом судить, когда у человека нет ног, но сейчас, сидя, Миц слегка возвышалась над ней. — Не знаю, — помедлив, ответила Миц. — Наверное. В вашем мире, как ни странно, моя убежденность слегка пошатнулась, но в последнее время я снова начинаю возвращаться к этой мысли. — Ясно… — прошептала Тлирина, опустив голову. Опять повисла грустная, серая тишина, Миц ощутила приступ депрессии. Внезапно она четко осознала, что однажды Тлирины может не стать — не образа, которым Миц осмысливала ее раньше, а конкретной девушки, личности. Они сейчас поговорили, теперь сидят рядом, слышно звуки дыхания Тлирины, а потом ее не станет. Зачем тогда они общаются? И зачем завели этот разговор… — В последнее время, — внезапно сказала Тлирина, — я думаю о том, что в смерти все-таки есть что-то хорошее. Возможно, я лишь убеждаю себя, потому что хочу избавиться от страха умереть, но такие мысли помогают. Она вновь подняла голову и теперь смотрела на Миц решительно и твердо, будто приняла какое-то решение. Миц растерянно глядела на нее в ответ, не ожидая такого поворота в разговоре. Что-то хорошее? В смерти? — Какие мысли? — непонимающе спросила она. — Первая — что это естественно. Все рождается и умирает, это обычный круг. — Тлирина практически процитировала недавние мысли Миц о цикличности. — Объективно в смерти нет ничего плохого, это просто конечный этап в жизнедеятельности любого существа. Значит, с ней надо просто смириться. В этом что-то было. Немного походило на точку зрения Ринка — не думать о смерти и искать хорошее. Но его позиция звучала как «не думай о плохом, ищи хорошее», Тлирина же предлагала не отрицание, а принятие. Наверное. Если она правильно поняла. Но принять то, что однажды тебя не станет, и все твои достижения тебе больше не понадобятся… — А какая вторая мысль? — спросила Миц. Тлирина склонила голову и прикрыла глаза, задумавшись. — Понимание того, что однажды ты умрешь, делает жизнь ярче, — наконец ответила она. — Ты начинаешь больше ценить ее. Лучше осознаешь, какое это чудо — существовать. Слышать, видеть, думать, чувствовать, просто быть среди различных форм жизни, которые тоже есть. И жить, пока можешь. Миц вспомнила последние четыре месяца. Да уж, очень яркой ее жизнь сделала смерть Максима. Как вообще это работает? «Мы умрем, поэтому жить так классно»? Нет, обычно имеют в виду «бери от жизни все, пока не умрешь», только, во-первых, легко сказать, а во-вторых, разве лишаться всех удовольствий не станет страшнее? — Перед смертью не надышишься, — буркнула Миц. Тлирина поморщилась: — Но и слишком рано лишать себя воздуха тоже не стоит. Хм. Ладно. В этом тоже была логика. Миц недовольно заерзала на постели, не зная, что ответить. В конце концов лишь пробормотала: — Легко сказать… — И тут ты права, — вдруг с горечью поддержала ее Тлирина. Снова склонила голову, сжала пальцы на концах культей. — Слова — лишь слова. Все то, что я тебе сказала… я повторяю это себе каждый день. Убеждаю себя. Но мне по-прежнему страшно. Я не хочу умирать. Ее слова ужалили Миц. Чувством вины, этой горечью, этим страхом. В смятении Миц отвернулась. Сколько бы она ни думала, что так будет лучше, что сюжет все равно не даст ей спасти их… Что бы они сказали на ее размышления? Миц знала ответ. И сколько воли сюжета было, когда она переносила Тлирину в мир, где одно пожелание — и он превратился бы в рай для Вбирающих? Насколько виновата воля авторши во лжи Миц, что она не может никого перенести из мира этого ориджинала? В том, что раз за разом она пытается показать, что ни одна вселенная их не примет? Насколько виновата в радости, что когда Миц соврала в первый раз, Тлирина была слишком ослаблена переходом в другой мир и не могла проверить правдивость ее слов? — Нам… нужно одеваться, — услышала она приятельницу. Подругу? Знакомую?.. — Точнее, мне нужно. Скоро завтрак. И после него — лететь... Таинственным образом на последней фразе ее голос стал еще более ровным, чем до этого. Лишенным каких-либо эмоций. Миц кивнула и слезла с кровати. Упираясь в матрас культями и ладонями, Тлирина подтянула тело к комоду. Вытащила из него вещи, принялась одеваться. Ее движения были скованными и механическими. В ожидании Миц смотрела в окно. Из домиков уже потихоньку выходили люди и стягивались в сторону столовой, к щебетанию птиц примешались их голоса. На верхнем этаже слышалась возня — там жили три женщины, в их числе мама Тлирины, и они тоже готовились выходить. Почему-то Миц вспомнился один недавний диалог. — Почему как неприятный разговор, так о смерти? — Ринк. — Почему не о чем-то другом? О том, что сегодня перловка на завтрак, например. — Вот блин, — вырвалось у Миц. Они с Ринком терпеть не могли перловую кашу. — Перловка? — В глазах Тлирины зажегся огонек интереса. — И снова при подобных разговорах мне становится неловко от того, что я ее люблю. — Уговорила, я тебе свою порцию отдам, — с готовностью пообещала Миц. — Я отдам тебе все порции перловки, которые будут в моей жизни. — Снова Ринк. — О. Оу. Я согласна. Я обещаю съесть ее всю и быть счастливой. — Эй, а почему только Тлире! — А это уже Левк. — Мне тоже надо сказать, что я люблю перловку? Ладно, люблю! Мне, конечно, без разницы, что есть, я не разборчивый, как некоторые, но раз вы раздаете еду за кодовые слова «я люблю перловку»… — А как же пельмени? — ехидно спросила Миц. — Уговорила, готовь их мне, раз так хочешь. И перловку тоже отдавай. — Обойдешься, ты мне долг еще не отдал. И учись уже сам себе готовить. — Звучит как приговор лагерю. — Ринк. — Я спасу его и поделюсь своим пожизненным запасом перловой каши, полученным от Ринка. — Тлирина. Миц в настоящем невольно улыбнулась. Достроился этот мир, черт побери. Они все были так похожи на людей. Хороших людей. Тлирина, Ринк, Тирри, Левк (гм, он с натяжкой, э-э, наверное). Ей нравилось с ними общаться, даже с Левком под настроение было интересно перебрасываться колкостями. Тлирина почти заменила ее школьных друзей, Тирри — воплощение света и доброты, Ринк… — Миц, — раздался вдруг голос Тлирины. Потенциальная подруга внимательно смотрела на нее. — Ты вернешься? Насколько я понимаю, ты можешь попасть из города в свой мир и оттуда переместиться в лагерь снова. Конечно, тебе придется скрываться, но все-таки мы сможем видеться. Ты так и поступишь? Или ты… не хочешь возвращаться? Снова неестественно ровный тон. Он появлялся у Тлирины всякий раз, когда она хотела скрыть свои чувства. Чаще всего негативные. Миц уже слышала этот вопрос, в разных вариациях его повторяли и остальные ребята. Но она по-прежнему не знала на него ответа. Да — и продолжать привязываться к тем, кто, может, скоро умрет? Нет — и оставить их? Да, и еще признаться, что врала им? Тревожность третьего варианта выводила из равновесия. И Миц ответила то, что отвечала всегда: — Я не знаю. Не знаю… Зрачки Тлирины дернулись, ее взгляд скользнул по глазам Миц — по коже пробежал холодок от опасной близости его силы. Но тут же Вбирающая прикрыла глаза. Ее губы сжались, лицо отразило нечто среднее между разочарованием и горечью. И Миц показалось, что Тлирина догадалась о причинах ее нерешительности даже без заглядывания в душу. Или, как минимум, о части «зачем к вам привязываться, если вы скоро умрете». — Хорошо. Я понимаю, — по-прежнему ровно проговорила Тлирина. Не глядя на Миц, просунула голову в вырез майки, одернула ткань. На ее лицо упали волосы, и, поморщившись, Тлирина заправила их за уши. И этот простой жест вдруг что-то задел в Миц. Всколыхнул чувство привязанности. Вторая Миц, Миц, которая была за жизнь. Которая скучала по Максиму. По школьным друзьям, которые покинули ее, когда — давайте уж говорить прямо — она задолбала их своей депрессией. Которая бросалась на Шергу, предлагала родителям жизнь в новом мире и раз за разом возвращалась сюда. И она была за второй вариант спасения — рассказать четверке правду и вытащить ее. Только этих четверых ребят. На остальных жителей этого мира Миц было… все равно. Она не Мессия, не ангел и не автор, чтобы вытаскивать их, даже тех, кто жил в лагере. Их судьбой пускай распоряжается авторша. Но Тлирина, Ринк, Тлирина, Тирри… окей, Левк… Миц не могла думать о них как о персонажах. Только что они ответят ей? Согласятся ли с тем, что спасутся только они? Миц знала ответ и на это. Они попросят ее спасти лагерь, а кто-нибудь из лагеря вспомнит о своих родственниках или друзьях-людях и попросит отыскать и спасти их. Согласится — на нее свалится колоссальная ответственность, которая абсолютно ей не нужна. Откажется — ее будут ненавидеть. В том числе и те, ради которых она это все затеет. Может, это была третья Миц, прагматично-эгоистичная. — Они идут, — негромко сказала Тлирина, смотря в окно. Проследив за ее взглядом, Миц нашла в россыпи Вбирающих Ринка и Левка. Шагая по направлению к их домику, они о чем-то оживленно говорили. Пора было на завтрак. А после — в город. Делать вид, что она остается там. А потом… может быть, все-таки… — Как ты думаешь, Миц? — вдруг проговорила Тлирина с легкой улыбкой. — Сказать им, что они Каменный Кулак и Жрунмэн?