Не дотягивая до ста восьмидесяти

Кейтлин появляется в клубе поздно вечером, спокойно игнорируя тишину и отсутствие света (от таблички «Закрыто» Мэйз воротит даже больше, чем от правильной-правильной Деккер, ставшей эпицентром всех их разговоров). Кейтлин мгновенно не вписывается; у неё платье цвета кобальтовой сини из под нежно-бежевого пальто, развалившиеся кудри, раскиданные по плечам, и внимательный взгляд коньячных глаз, Кейтлин больше смахивает на затерявшегося ангела (особенно рядом с облачённой в кожу Мэйз). Она неуверенно мнётся, оглядывая предложенный алкоголь, и совсем-совсем не смахивает на алкоголичку со стажем, любящую шумные клубы. Люцифер спускается к бару спустя пять минут раздумий; у него странно-ненормальная смертность и зацикленность на жизни Деккер, скорее в попытках сохранить её, а не уничтожить, Люцифер давно не залазил в чужие души, словно забыл, кто он есть. От Кейтлин пахнет высушенным ромашковым сбором и мятой, и совсем немного разочарованием. Кейтлин тёплая и неправильно наивная, перед таким сочетанием на самом деле сложно устоять, особенно падшему ангелу с яркими линиями рубцов рубленных крыльев на спине. /// Душа у неё совсем чистая, неприкаянная и столько светлых идеалистических желаний, вроде быть частью команды добра или придумать лекарство от всех болезней. Ему сперва хочется прошептать «дурочка» и ребёнком обозвать, но Кейтлин не шутит – вчера только потому и не пришла, что пришлось штопать Барри (прерываясь на очередное «ну, сколько можно, ты умереть хочешь?»). Люцифер тянется к ней за диагнозом – ты же врач, Кейт, понимаешь, что и как – только диагноз у него издавна верный, повторенный Мэйзикин раз десять; болеть человечностью – странно-правильно, болеть человечностью, бегая за причиной болезни – ненормально; его мир давно сдвинулся где-то на сто шестьдесят пять градусов, немного не дотягивая до ста восьмидесяти. Кейтлин тёплая-тёплая и надёжная, ласковая; согласно смеётся на его очередное «Люцифер» и кивает-кивает головой, но не верит, конечно, просто смеётся по доброму, позволяет чужим мечтам жить в головах сумасшедших. Ему совсем не хочется её пугать; Кейтлин хрупкая, ломкая, бьётся тонким хрусталем, оседая маревом мелких осколков, проникающих под кожу. Кейтлин битая-перебитая, со вспоротой грудной клеткой, после зашитой вновь, оставленной сеточкой шрамов в миллиметрах от гулко бьющегося сердца. Кейтлин шепчет «больно» и сбивчиво рассказывает про Ронни, Джея и всех-всех-всех, кто лезвием вспарывал бледную кожу. В Люцифере равнодушия к жалким человеческим душонкам чуть больше, чем полный ноль, но душа у Кейтлин светлая, едва ли не ангельская – заслуживает бесплатной порции виски. /// Ангелам негоже страдать в клубах павших, ангелам страдать то и не положено, не говоря о клубах и прочих порочных заведениях. Только Кейтлин не ангел, не идеально-правильная, чуть поломанная и снова разбитая-собранная; Кейтлин можно всё, включая виски в одиннадцать и советы от плохого-плохого павшего Люцифера, начинающихся с «поджарь задницу» и заканчивающихся где-то на расчеленении. Кейтлин называет это «образом» и улыбку прячет за ладонью. Ей хочется назвать его глупым; Кейтлин ведь привыкла, что всегда есть те, кто одарит тебя верой. В Кейтлин вера наивно-детская, глупая, слишком искренняя, Люцифер не нуждается в её вере, Люцифер привык – в Ад от большой родительской любви обычно не засылают. Мэйз устало закатывает глаза с очередным острым «где ты их находишь». Ему хочется прошептать, что Кейтлин вовсе не Хлоя; не грозит ему раной в ноге и неверием, но это, по сути, неважно и глупо – они ведь всего лишь люди, чьи души закончат где-то на том свете, остаётся надеяться, что не в его жаровне под названием «Ад». С Хлоей всё возможно, но не с Кейт – в ней святого больше, чем в самом отъявленном ангеле (выкуси, Аменадиль), можно смело рисовать иконку и протирать колени – Кейтлин не подведёт, всегда протянет руку помощи к жаждущим. Кейтлин около двадцати шести, у неё потерянный-найденный-потерянный жених и сверхскоростной супергерой главным (и единственным постоянным) пациентом на белых простынях два-три раза в неделю; у Кейтлин незаметные морщинки около глаз, чуть правее и выше усталых мешков под глазами и едва запачканная душа наивного ребёнка – если уж кому-то и должны принадлежать белоснежные запылившиеся крылья, то разве что ей. /// Ангелам негоже мстить и чувствовать что-то вроде ненависти, ненависть ведь угольно-чёрная, пачкает белые крылья и травит душу изнутри. Привычно-правильный Аменадиль читает лекции днём и спит с самым злостным демоном (злостнее легендарного Морнингстара) ночью – мораль оказывается вещью и шаткой и очень подвижной (так что не тебе меня учить, братец). В Кейтлин больше ангельского и меньше моралей, да и души, кажется, больше. Кейтлин улыбается мягко и шепчет «я верю» – в Люцифера словно прыскают святой водой или кидают в лицо распятие (не то, чтобы это действовало, но всё же). Она обнимает на прощание и шепчет что-то наивно хорошее; Люцифер проходит через все стадии, уверенно проживая «отрицание» – правильная Деккер смещается с рейтинга проблем вниз, становясь не очень то и важной отчего-то. Смертность его особо и не пугала, как и каждый отказ, чего не скажешь об искренней вере вдоль медово-карего зрачка и тёплой ладони поверх его пальцев с уверенным «ты сможешь». Ангелам не принято спасать демонов и смеяться над возмущённым детективом-мудаком, ангелам не принято делиться старыми обидами с дьяволом во плоти. Кейтлин не нарушает единственную заповедь – не падает в его объятья, не поддаётся порокам (попросту их не видит) лишь обнимает крепко и светит искренней верой в карей радужке; только ангелы почему-то падают, разбивая светлые крылья в кровь, не умея подниматься, а Кейтлин с дорогами шрамов на зашитой грудине продолжает раздавать веру и свет, не пытаясь прикрепить белоснежные крылья на тонкие лопатки, не нуждаясь в надуманных образах.