Не было бы счастья...

— Твою ж мать! С-сука! — шиплю, сцепив зубы. Резко выворачиваю руль, пытаясь уйти от столкновения. Урою сучонка! Сердце клокочет где-то в горле. Какого черта! Откуда взялся этот гребаный мотоциклист, который так дерзко меня подрезал! Убью его!  — Ты что делаешь, тварь?! — хватаю за грудки, трясу, адреналин зашкаливает, готов и правда разбить тупую рожу. Сам чуть не сдох, и меня подставил! Ублюдок! — Готов компенсировать ущерб, — быстро снимает шлем и нагло вперивается в меня взглядом. — Называйте ваши условия. Дерзкий взгляд карих с зеленоватым ободком глаз, короткий ежик русых волос, упрямо сжатые пухлые девчачьи губы, идеальная линия скул. Сердце почти останавливается. Я мог его убить. Мог своими руками уничтожить это совершенство. Отпускаю хватку.  — Ты цел, идиот? — устало смотрю прямо в глаза, чувствуя, как все внутри переворачивается от понимания, что влип, что пропал, что сам погиб нахрен …  — У тебя помят бампер, разбита фара, — быстро облизывает губы мое наваждение. — Учитывая стоимость машины — это охуительно дорого. Денег у меня нет, отработаю любым способом. Не надо нравоучений. Вот мой телефон. Быстро чиркает что-то на бумажке, протягивает мне. Поднимаю глаза, встречаю ироничный взгляд. Ему все по хуй, что ли? — Что ты умеешь? — Все… Так в моей жизни появился Лекс…

***

 — Ты приедешь сегодня? — прилагаю миллион усилий, чтобы мой голос не звучал заискивающе.  — Не знаю пока… Я подумаю, позвоню, если что…  — Лекс, ты мне очень нужен сегодня, приезжай, а? Я смотрю на себя в зеркало и вижу затравленный взгляд. Что он со мной делает, этот мелкий засранец. Я сдыхаю без него, я не живу, это просто видимость. Оболочка… —Эй, я не обещаю ничего, я позвоню. Отключается. Сволочь ненаглядная. Я готов его убить каждый день. Каждый день до того момента, пока капризное сокровище не появляется у меня на пороге. У меня пересыхает во рту, я начинаю задыхаться, как только вижу его. Так нельзя. Это больная зависимость, и мне нужен психиатр.  — Лекс, как прошел день? — я прижимаюсь пахом к его откляченному заду и замираю. Ощущение полного счастья. Вот так я и хотел бы умереть. Поглаживая острые позвонки, чувствуя нежной кожей живота упругие напряженные ягодицы, лаская бархатистую мошонку, умирая от предвкушения того немыслимого счастья, когда войду в шелковую узкую гладкость его тела и потеряюсь в ощущениях, выпаду из реальности, ввинчиваясь в его глубину, буду орать, как резаный, от острого наслаждения, от счастья обладания, чего уж там, от любви… Лекс не такой. Его чувства — тайна за семью печатями. Он позволяет себя любить. Он позволяет творить с его телом все, что мне заблагорассудится. Ему нравится пожестче. Я довольно грубо втрахиваю его в матрас, потом он, обессиленный, ложится на бок, из его задницы вытекает моя сперма, и я не знаю более возбуждающего зрелища. Он не терпит сентиментальностей. Он никогда меня не целует и не позволяет себя целовать. Никогда не остается у меня на ночь, как бы я не просил. Кончает только от моего члена в своей заднице. Его дырка достаточно разработана, я понимаю, что я не первый его мужчина, и, наверное, не единственный. Я не имею права ревновать…  — Останься, Лекс, прошу тебя, — мой голос дрожит, я заискиваю, и у меня не получается это скрыть. Больше всего на свете мне хочется проснуться утром рядом с непокорным зверенышем, уперевшись утренним стояком ему в попу, лаская его член, проталкивая пальцы в сжатое отверстие, скользя по своей вчерашней сперме, доставить ему наслаждение, массируя простату и заставляя выть и насаживаться на мои пальцы, а потом и на член…  — Мне нужно в институт утром, пока, пока… — Лекс одевается, ни капли не стесняясь моего похотливого взгляда.  — Прошу, поцелуй меня, — я не надеюсь ни на что, Лекс ни разу не целовал меня, но я все равно прошу, — хотя бы раз…  — Иди на хуй, — он улыбается, даже не злится, просто не целует. Никогда не целует. — У меня зачет завтра. Захлопывает дверь. Мы просто трахаемся. Всегда просто ебемся. Он приспускает штаны и ждет мой член. Фыркает, если я пытаюсь его немного растянуть или понежить. Недоволен. Просто хочет быть наполненным мной. А может, даже и плевать, мной или не мной… Я умираю, глядя на его губы, на его скулы, на его аккуратный нос и невозможные каре-зеленые глаза. Он мой фетиш, весь, полностью. Я хочу целовать его всегда. Мне не хватает нежности. Я задыхаюсь. Я понимаю, что он не любит меня, но мне нужна хотя бы иллюзия любви — его поцелуи, он не целует никогда, он даже ни разу не назвал меня по имени…

***

 — Андрей Николаевич, — голос секретарши Ирочки выхватывает из забытья, — вас ждут. Японцы, вы же знаете, напридумывают себе своих восточных обид, потом не отмоемся…  — Иду, Ир, иду… Ирка —мой друг и мой секретарь, моя находка. Если бы не она, моя фирма накрылась бы уже два месяца назад, как только я встретил Лекса. С тех пор я не могу нормально работать, не могу здраво мыслить и не могу принимать тех решений, которые я умею принимать, которые в свое время позволили мне подняться на вершину бизнеса и находиться там уже несколько лет. Моя строительная фирма — лучшая в своей отрасли, и это, на самом деле, без преувеличения, моя заслуга. Сейчас Ирка не дает мне загубить то, что у меня уже есть.  — Андрей Николаевич, поторопитесь, — моя вышколенная Ира ни словом, ни взглядом не показала, как злится на своего погрязшего в любви босса. — Они готовы все подписать, вам нужно только прийти и улыбнуться. Дальше я сама.  — Ир, напомни мне сегодня позвонить нотариусу. Отдам тебе часть акций. Спасибо, солнце, — я чмокнул подставленную щеку, — повезло твоему Димке.  — Давай уже, герой-любовник, шевели булками, — красавица Ирка перестала держать лицо и шипела, как рассерженная гусыня, — у меня и так зарплата хорошая, отвали со своими акциями. Андрюш, не зли! С японцами разобрались, само собой. Их торговый центр будем мы строить. — Лекс звонил?  — Нет! — Ирка поджала губы и нахмурилась. — Андрей, слишком много ты позволяешь этому студентику, — покачала головой моя верная соратница, — дай ему понять, кто в вашей паре главный! Ох, Ирка, не все так просто. Этот студентик — моя жизнь. Я сдохну, если не смогу видеть его сжатые губы, его глаза, если не смогу гладить напряженную спину, если не смогу войти в него…

***

Один раз, всего один только раз мне показалось, что у нас все возможно. Что это непокорное чудовище может быть моим, навсегда, только моим, и ничьим больше, что эти пухлые упрямые губы заставят меня умирать, нежа в поцелуе…  — У меня сегодня вечер встречи с одноклассниками в школе, я пойду и напьюсь, — мое сокровище таким образом предупредило меня о том, что пропадет, не будет отвечать на звонки и не придет. Он пришел. Вечером, поздно, восхитительно пьяный, искренний, любящий. Сначала почему-то смущался, закрывался, отталкивал меня алчного, жаждущего, потом смирился, пустил, целовал сам, позволял мне все-все… Я вылизывал его сладкий рот, млея от безнаказанности, спускался ниже, теребил языком соски, прохаживался по плоскому животу, ласкал пахнувшие особым запахом волоски в паху, добирался до члена. Первый и единственный раз мой мальчик открывался мне полностью. Я умирал и возрождался в своих ласках. Впервые я получал от этого колючего ежика весь комплекс обещанного когда-то наслаждения. Я не помню, как уснул в ту ночь. То, что мой член оставался в его заднице, это точно. Сколько я кончал тогда, тоже не помню. Помню, что шалел от его поцелуев, первых в нашей с ним истории поцелуев, от ощущения его губ на моем члене, от счастья…  — Если ты хоть раз напомнишь мне о том, какой я был вчера девчонкой, я больше не приду, — его приговор каленым железом впечатался в мое любящее сердце, разрывая в клочья мечты о том, что счастье возможно…  — Как скажешь, Лекс, как хочешь, только не пропадай… Потом Лекс снова стал прежним — колючим, не принимающим никакой ласки, дерзким, даже грубым. Мог обидеть ни за что, просто словом, взглядом. Я ни разу не напомнил ему тот наш чудесный вечер, я же обещал. Но, черт побери, как мне не хватало этой нашей нежности! Мне страшно. Я не знаю ни его имени, ни фамилии, ни адреса, ни института, в котором он учится. Обрывки сведений, обрывки фраз. Живет с братом, с младшим, отца нет, мать вышла замуж, бросила их, живет за границей. Учится на втором курсе, хер знает, в каком институте и на каком факультете. Малыш, только не пропадай!

***

Он пропал. Пропал почти на неделю. Его телефон не отвечал. За это время я понял, что значит смерть. Я умер без него. Я просто умер. Не хотел есть, пить, я не ходил на работу. Сидел смотрел на телефон и молил всех богов, чтобы Лекс позвонил. Я понял, что именно Лекс — моя вода, моя еда, моя жизнь. Пафосно? Правда. Его губы, его глаза… Черт! Лекс пришел. С порога упал мне на грудь. Я замер.  — Мой брат погиб. Андрей, мой брат погиб. Разбился. Я похоронил его сегодня… Это был первый раз, когда Лекс назвал меня по имени, первый раз, когда сам обнял меня. Я не мог пошевелиться. Малыш мой, любимый, я здесь, я рядом, я помогу тебе.  — Лекс, мальчик мой, я не знаю, что сказать. Разве что — время лечит, нужно подождать…  — Ни хуя не лечит, Андрей, обними меня, прошу… Я зарывался пальцами в отросший ежик волос, гладил напряженную спину, вдыхал любимый запах и был безумно счастлив. Да простит меня незнакомый мне брат моего Лекса, я так ему благодарен! Мое сокровище, мой Лекс так нуждался сейчас во мне! И я был готов ему дать все. Все и даже больше.  — Андрей, поцелуй меня, — губы Лекса, соленые от слез, заскользили по моим, и я, больше ни о чем не думая, потянулся ртом к своему юному любовнику, покрывая его лицо короткими быстрыми поцелуями, и отдался охренительному ощущению близости.  — Мальчик мой, Лекс, — выстанывал я в жаждущий рот, упиваясь вседозволенностью. Мое сокровище позволяло мне все. Впервые в жизни я трахал его, лежащим на спине, заглядывая в любимое лицо, сцеловывая его слезы, упиваясь его рваным дыханием. Раньше он позволял мне только таранить его вход сзади. Никаких сантиментов. Просто ебля. Утром проснулся, обнимая сзади своего Лекса. Не удержался, поласкал ему член, поиграл с яичками. Он не оттолкнул. Повернулся и благодарно поцеловал меня в губы.Я не спрашивал судьбу, за что мне этот подарок. Я просто наслаждался. Постепенно Лекс перебрался ко мне насовсем. Один раз остался на ночь, вжимаясь всем телом в мое, отзывчивое, горячее, наверное, дарящее ему спокойствие и уверенность, второй раз, потом третий. Потом я робко предложил свои услуги по перевозке оставшихся вещей ко мне в дом. Лекс отказался, сказал, что и перевозить нечего. Каждый вечер теперь я млел от вида сосредоточенно изучающего сопромат или математику Лекса, бубнящего под нос, заучивающего формулы. Странно, почему раньше я думал, что Лекс — гуманитарий? А каждую ночь я наслаждался податливым расслабленным Лексом, благодарно отзывающимся на каждую мою ласку, на каждое поглаживание, на каждый поцелуй. Он стал мягче, перестал выпускать своих ежиков по любому поводу. Я безумно боялся, что Лекс придет в себя и станет прежним, колючим. Мне очень был нужен именно такой Лекс — ласковый, любящий, позволяющий себя целовать, нежить. С таким Лексом я был настоящим, был самим собой. Мы засыпали в обнимку, натрахавшись до одури, часто отрубался, даже член не вытащив из любимой попы, и мой Лекс не был против!

***

— Андрей Николаевич, вы просили пригласить частного детектива, — Ирка недовольно поджала губу, — он ждет в вашем кабинете.  — Ир, что не так? — Андрей не любил недомолвок в своем окружении. — Что тебе не нравится?  — Андрей, Лекс — классный парень. Ты обидишь его, если он узнает, что ты следишь за ним.  — Ты же не скажешь ему, Ирк? — Андрей обнял подругу. — Я верю ему. Но он часто уходит куда-то один, и я хочу знать куда.  — Так просто спроси! — подруга метала молнии и искренне недоумевала, зачем нужна слежка. Повезло же ее Димке!  — Ириш, я не знаю… Раньше у него точно кто-то был еще, я чувствовал. Сейчас вроде нет. Но он уходит, изворачивается, врет и уходит. Я хочу знать.  — Я буду держать пальцы за то, чтобы ты оказался тупым ревнивым дураком!  — Я тоже, Ирк, я тоже…

***

 — Дальше я не поеду, — таксист остановился перед кладбищем. Я сунул ему тысячу и вышел. Лекс мелькал где-то вдалеке, и я очень боялся упустить его из вида. Что ты здесь забыл, малыш? «Воронцов Алексей». Год рождения, год смерти. Что за черт! С фотографии на надгробной плите на меня смотрит и улыбается Лекс, мой Лекс. Постепенно в голове щелкают, складываясь, все пазлы. Я подхожу и обнимаю сгорбленную фигурку возле оградки. Лекс вздрагивает, но не отстраняется, начинает дрожать.  — Почему он говорил, что у него есть младший брат, вы же близнецы? — Я младше на одиннадцать минут, — мой мальчик трясется в моих руках, я дышу ему на ледяные пальцы, пытаясь унять дрожь. — Тогда, после вечера встречи одноклассников, у меня был ты, не он? — я прекрасно помню, как я был счастлив в тот вечер, как нежно мы любили друг друга… — Да, я… Лекс напился тогда и уснул, а я… Я уже был влюблен в тебя… — Ты меня видел раньше? — поглаживаю его по вздрагивающим плечам, прижимая к себе все теснее. — С Лексом много раз. Ревновал.  — Я у тебя был первым?  — Дурак ты…— обиделся парень. — Ты у меня был единственным… — Как мне называть тебя? Ты же не Лекс?  — Тоже Лекс… — мой мальчик горько усмехнулся. — Он — Алексей, я — Александр… Нас обоих с детства зовут одинаково — Лекс. Мне уже за тридцать, и, кажется, в этой жизни я повидал многое. Но еще никогда в жизни я так не любил. Так, как люблю этого мальчика, которого сейчас обнимаю. Мое сокровище, мой сладкий, мой родной, мой любимый, мой…  — Мы сейчас пойдем, купим с тобой цветы, положим их сюда. Я очень признателен Лексу. Если бы не он, я не встретил бы свою самую большую любовь. Тебя, мой маленький. Пойдем, Сашенька, очень хочу оказаться с тобой дома, как можно скорее. Сашка хлюпает носом, уткнувшись мне куда-то в шею. Спасибо, Лекс…