Последний раз

Я живу с Гарри уже пять месяцев. Он рассказал отцу о болезни, о том, где и с кем живет. Потом мы сидели и ждали, пока доктора скорой помощи приводили его в чувства. Джеймс оказался сердечником. Будучи школьником, я думал, что Джеймса Поттера сломить невозможно, что ни одна проблема не подступиться к этому человеку. Тогда мы с Поттером остались на ночь, потому что Гарри отказался уезжать, а я отказался его оставлять наедине с Джеймсом. А утром примчался верный пёс. Он бы ударил меня, если бы Поттер старший не поведал ему обстоятельства моего прибывания. Через две недели я провожал Гарри на рейс Лондон-Кёльн, а еще через неделю сам сидел в самолёте. Джеймс отправил его в клинику по уходу за ВИЧ инфицированными. Там ему предстояло провести месяц. Я обещал ему, что не оставлю, что буду рядом. И я был. Каждый день приходил и сидел с ним в больничном парке. Он рассказывал, что ел на завтрак, что ведали ему друзья по несчастью, что он делает днями, что в общей комнате по телевизору одна скука. Теперь он выглядел менее болезненно и набрал вес. Это я понял, когда он сел мне на колени и, как-то слишком по-детски для тридцатилетнего мужчины, сказал, что хочет домой. И его отпустили, но сказали возвращаться. А когда я встречал Гарри, и мы ехали в аэропорт, что-то мне подсказывало, что возвращаться он не собирается. Почти месяц мы провели в Кёльне, а сейчас летим домой. Я не хочу обратно. Не хочу туда, где я наблюдал, как он медленно угасает, как с каждым днем под его глазами залегают все большие тени, а улыбка становится почти вымученной. Не хочу опять чувствовать себя беспомощным, сидя у двери туалета со стаканом воды, и не зная чем ему помочь. Я не хочу слышать его милосердное «всё хорошо» и видеть, что всё совсем не хорошо. А Гарри рад быть дома. Снова лежать на диване в гостиной, положа голову мне на колени. И было в этом то, чего не хватало там, в больничном парке, но я хочу туда. Пусть мы будем встречаться по часам и жить раздельно, но я буду знать, что ему хорошо. —Северус, давай сходим в сад,— Гарри открыл глаза и уставился на меня, чуть улыбаясь. —У нас нет сада. И ты не хочешь отдохнуть после перелета?,— я продолжал медленно перебирать его немного отросшие волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. —У моего друга был замечательный сад. Он сам за ним ухаживал и привозил новые растения, когда еще мог,— голос его к концу фразы затих, а взгляд стал каким-то печальным, и я понял, что эта история с плохим концом. —Что произошло с твоим другом?,— до этого мы никогда не разговаривали о его друзьях или о том, что было до меня. Не получалось завести разговор об этом. Если у него хватало сил на беседы, то я рассказывал, как прошел день и сколько людей ушли от меня в слезах. Иногда он засыпал, не дослушав до конца, и я смотрел, как он спит, как его грудь размеренно вздымается с каждым вздохом. А в один из таких вечеров, в голову закралась мысль, что однажды я больше не смогу этого увидеть, что он просто перестанет дышать, а я просплю всю ночь с его бездыханным телом. —У него обнаружили рак на третей стадии, и теперь он много времени тратит на больницу. Ему трудно было ухаживать за садом, и я взялся помочь, но потом узнал, что болен и совсем забыл про сад,— Поттер сел рядом со мной и виновато потупил взгляд. —Покажешь дорогу,— я устало поднялся с дивана и направился к выходу. Гарри рассказывал о саде, периодически вспоминая о том, что должен показывать путь. Дом его друга оказался на другом конце города, куда мы добрались к вечеру. Высокая ограда закрывала двор и дом от посторонних глаз. Кое-где по ограждению вился декоративный плющ, и выглядывали кроны деревьев. Поттер отворил калитку и, пропустив меня вперед, вошел следом. От калитки вели две тропинки: к крыльцу и за дом, то есть на задний двор. Я не стал останавливаться и ждать Гарри, а направился прямиком туда, где, мне казалось, находится сад. Зайдя за дом, я увидел то, о чем говорил Поттер. Сад был очень хорош, не смотря на отсутствие хозяина. В углу, почти у самого забора, располагался небольшой пруд, над которым склонялась такая же небольшая ива. Рядом с противоположной стеной росли кусты роз различных цветов. Маленькая беседка расположилась шагах в пятнадцать от пруда. Внутри стояли три плетеных кресла и столик. С краев крыши свисали горшки с петуниями и лобелиями небесно голубого цвета. Рядом с беседкой в два ряда цвели красные с желтой сердцевиной садовые ромашки. По бокам стояли два можжевеловых куста. Тут было еще много разных цветов и просто зеленых растений, которые я видел впервые. И было в этом саду очень спокойно, и было ощущение, что это место отдельное от города, что оно очень далеко от шума машин и суеты. Пока я созерцал, Поттер вынес два кресла из беседки и поставил их напротив пруда. Мы сидели у воды и разговаривали обо всем. Рассуждали на тему современной медицины, о посадке цветов и последних событиях нашей жизнь. Он рассказал мне о своем детстве, как трудно сначала было его отцу, как Джеймс едва не бросил свою работу, уже, будучи уважаемым хирургом. Я спрашивал, что он испытывает, когда режет живых людей. Он сказал, что чувства— последнее, чем должен руководствоваться хирург. Неожиданно было это услышать, но виду я не подал. На улице уже было темно, когда нас прервал ливень. Он начался внезапно, как любой порядочный ливень, и так же внезапно кончился. Мы успели промокнуть, пока бежали до машины. Капли не были теплыми, а я понимал, что Поттеру сейчас категорически нельзя простудиться, но этого уже не изменить. Когда мы добрались до дома, я сразу отправил его в ванную, в надежде, что может, обойдется. Потом мы лежали под толстым одеялом, так и уснули. Я спал крепко, мне снился Кельн и какой-то парк, но не больничный, а совсем незнакомый мне парк. Мы сидели на скамейке, вокруг никого не было. Шелест листьев был очень громким, и мы молчали, но потом деревья исчезли, и стало очень жарко. Поттер все ниже пригибался к земле, а я не мог пошевелиться, будто мое тело стянули тугие веревки. Я стал вертеть головой, ища помощи, но мы были одни. Когда я обернулся к Поттеру он уже лежал на земле, сложив руки, как это делают умершим. Я проснулся и посмотрел на Поттера. На его щеках был нездоровый румянец и больше я, наверное, не думал. Я разбудил Гарри и, как было в пижаме и одеяле, посадил в машину. Не знаю, который был час, скорее всего очень рано, на дорогах почти не было других машин. Мы быстро добрались до клиники, где я передал Поттера врачам и остался ждать новостей. Я не помнил себя, не помнил, как я тут оказался и, что это за место. Мне не было страшно. Я просто не понимал, как это могло произойти за такой короткий срок. Кто-то потряс меня за плечо, и я увидел доктора Уолди, когда поднял голову. —Мистер Снейп, если я правильно помню,— у него было серьезное лицо и немного помятый вид. —Да. Что с Поттером будет?,— на более осмысленный вопрос мне не хватает сил. —Вы привезли его не слишком, но поздно. По прибытию температура была тридцать восемь и три градуса по Цельсию. Удалось сбить до тридцати семи и пяти градусов— это мало, но уже что-то. Если к вечеру ситуация не изменится, то будем вводить более сильные препараты. Он под присмотром медперсонала и аппаратов. Вам не обязательно здесь сидеть. Мы сообщим, если будут изменения,— я еще немного смотрел на него, потом кивнул и поплелся к машине. Только в ней я понял, что сижу в пижаме, плаще и домашних тапочках. По дороге домой, я вспоминал слова доктора и понял, что он ничего не спросил о родственниках Поттера. Может Джеймс уже наведался к мистеру Уолди. День прошел как-то скомкано. Благо на прием пришли лишь двое пациентов и в четыре часа я уже был дома, и переодевшись, отправился в клинику. Поднявшись на нужный этаж, я узнал номер его палаты у весьма приветливой медсестры. Когда я вошел он еще спал, как и через полчаса, и через час. Мне сказали, что это нормально, но в этом я сомневаюсь. Он бы очнулся, если бы состояние улучшилось, а так от меня что-то скрывают. Я вышел из больницы, когда уже начинало темнеть. Дом встретил меня темными окнами и старой доброй тишиной. Я просидел напротив выключенного телевизора около трех часов и пошел спать. Как раньше— один.