Сборник имейджинов

Соулмейт!AU, в котором раны первого соулмейта становятся ранами второго навсегда.       Ларин не знал её, но уже ненавидел до скрежета зубов, до звериного воя, просто за то, что она есть. Ему не было важно — хорошая эта девчонка или плохая, он стремился к одному: сделать её такой уродиной, чтобы никто даже не глянул на неё, но…для чего? Убежденный в том, что законы природы несправедливы к людям, и активно пропагандирующий это блогер, не мог ответить на вопрос, мучающий его годы, и просто оставлял его на лучшие времена, которые, чёрт знает, когда наступят.       Днём он записывал видео, в очередной раз выставляя себя ужасным для аудитории, а вечером делал это лично для неё. Специально, просто из ненависти к несправедливости жизни, Дмитрий был голов исполосовать острием ножа все своё тело, лишь бы уродливые шрамы проявились на её лице, заставляя девчонку плакать, представляя много ужасного и накручивая себя.       И девчонка плакала. Т/И, так её звали, ревела матери в плечо каждый день и представляла судьбу своего соулмейта совсем не такой, какой она была. Опасаясь, что смерть настанет быстрее, чем она впервые увидит его, Т/Ф тысячи раз искала и столько же ошибалась.       Первый поцелуй с парнем, который увидел шрам на бледном запястье, и нежная улыбка, скоро сменившаяся слезами, стоило янтарным глазам увидеть незнакомый синяк на коленке. Переход во взрослую жизнь, тоже по ошибке, выявившейся слишком поздно. Замкнутость, недоверчивость, депрессии, расписанные по минутам… Путешествия, от которых не было толку и конечная станция, до которой так долго тащил на веревках поезд Т/И Дмитрий, — безразличие.       Девушке просто стало плевать на того, кто ей предназначен, розовые очки треснули, а шрамы больше не вызывали того беспокойства, как раньше. По крайней мере, за него.       Зацикленность на себе не дала Т/Ф уверенность и пренебрежение к другим, которое она так хотела заполучить. Т/И все ещё оставалась собой — девочкой, которая не теряла надежды снова починить свои очки. Обиженная, вроде бы сломанная, но все ещё настоящая она дала себе установку о «последней станции» — Питере. Прекрасный город грусти, где каждое приближение рассвета невольно будет сопровождаться в бедной голове Сплиновскими строками «Скоро рассвет. Выхода нет…» и жизнь пойдёт на самотёк, потому что так хочется.       […]       Первый шаг по одной из улиц «конечной станции», изуродованные руки, обтянутые милыми перчаточками и ухватившиеся за ручки двух чемоданов, и широкая детская улыбка, адресованная Питерской зиме, несмотря на свежий болючий шрам на правой щеке, впервые поставленный не из-за слепой злобы, а из-за чистой случайности.       Ларин в это время шагает восходящей и очень противоречивой звездой навстречу и невольно вглядывается в освещенное нелепой радостью женское лицо.       Неосторожный шаг, позволивший двум разным зимним ботинкам задеть друг друга, взгляд — глаза в глаза, и открытое удивление лишь в одном, способном улыбаться лице. — Привет, — произносит Ларин нахально, любуясь своей работой, как картиной, искусно написанной: шрам под правым глазом, ярко-фиолетовый синяк на челюсти около шеи и тот самый, первый случайный шрамик на щеке. Новое столкновение глаз и чувств, ненависть разбитая по двум бокалам и спешное: — Как же я тебя ненавижу, — предшествующее быстрой, нужной разлуке.