Ещё одна поездка вокруг Солнца.

      Выбросив окурок, рука потянулась к очередной сигарете, но в пачке ее не оказалось. В момент, когда мы с Калебом расстались, мне казалось, что это должно причинить мне боль, но сколько бы с тех пор не проходило времени - боли так и не было. Прошло два года с тех пор. Я принимаю таблетки, работаю медбратом, снимаю квартиру подальше от родственников. Иногда общаюсь с Мэнди, навещаю Ева. Все идет своим чередом. Все, не считая одного. И тут я говорю о себе - я ничего не чувствую. Может это блядский литий, или другая дрянь, которую я заталкиваю себе в глотку ежедневно, из-за чего меня уносит с банки пива. Я блять не знаю. Постоянно думаю о Микки. О том, что его нужно навестить, о том, что надо бы поговорить с ним, и, конечно, о том, что я хуево поступил с ним.       Иногда я думаю о той татуировке, которую сделал Микки - «Ian Galoger», и невольно дотрагиваюсь до своей груди. Под многочисленными слоями одежды спрятано имя южного гопника. Черными буквами красуется надпись «Mickey Milkovich». Это как наша связь. Будто единственное, что связывает нас спустя столько времени. Порой я спрашиваю о нем у Мэнди, но она говорит, что давно не звонила ему, ведь сейчас у нее куча других дел. Сама Мэнди живет во Флориде. Мне всегда нравился этот штат - в нем было столько свободы, будто все, кто туда приезжает могут невольно расправить крылья и взлететь. ___ — Блять, ничего путного, как всегда, — возражал я, переключая каналы. - Да ну в жопу! — Я выключил телевизор и пошел на небольшой балкончик моей съемной квартиры. Ветер легонько обдувал рыжие волосы и ласкал кожу. Я взял пачку сигарет и тонкими пальцами выудил оттуда сигарету. После нескольких попыток, мне все же удалось поджечь ее. Внутри все сжималось от каждой затяжки, ком подступал к горлу, а глаза резко заполнила пелена слез. Все стало таким невыносимым, терпеть это - сил уже не оставалось. Если бы меня кто-то спросил о том, что же случилось со мной за эти два года, мне бы и ответить было нечего. Все эти два года прошли совершенно одинаково. Каждый день - копия предыдущего. И в эту секунду из груди вырвался хриплый и прерывистый крик: — Блядские Мальборо! Ненавижу их! Слышишь, Милкович?! НЕНАВИЖУ! И ТЕБЯ Я ,БЛЯТЬ, ТОЖЕ НЕНАВИЖУ! — заорал я в пустоту, и из глаз потекли слезы. Горячие, обжигающие, убивающие. В последние несколько лет слезы были для меня роскошью из-за принятия таблеток, но когда это происходило, чувство освобождения внутри долго еще не отпускало меня.       Я стоял и смотрел в темноту. Было так тихо... Сигарета закончилась, и я выбросил окурок. Не знаю сколько простоял так: час, два, всю ночь. Мокрые и красные от слез глаза уставились в темноту, а дрожащие губы шептали одно единственное имя. Я дотронулся до груди и закрыл глаза - тогда я оказался с ним. Не в тюрьме, не в нашем доме, не в доме Милковичей, не на спортивном поле, а где-то во вселенной, в другом месте. Неважно - было это иллюзией или нет. Важно лишь, что я вижу его. Вижу тату на его пальцах, слышу как из его рта вырывается неимоверное количество мата, слушаю его рассказы и наблюдаю за его мимикой. Для меня это было всем. ___       На следующий день я решил сходить к нему в тюрьму, и похуй, что там будет. Сел в вагон метро и поехал. Тюрьма южного округа Чикаго, на самом деле, нахер никому не сдалась. Там не было каких-то особых порядков, не было часов посещения или бланков, которые нужно было заполнять, приходя в любую другую тюрьму. Все приходили туда, когда хотели, и делали там, что хотели.       Я вышел из вагона метро и дошел до колонии. Микки сообщили, что к нему пришли. И пока я ждал его, смотря в стекло, которое разделяло заключенных и посетителей, в голове мелькнула мысль просто встать и уйти отсюда, но было поздно. Открылась дверь, и вышел Микки. Его волосы были короче. На теле, которое не покрывала рубашка, были видны синяки, новые шрамы. На запястье я заметил татуировку часов без стрелок, а на предплечье — большой и очень озлобленный бык. Сам он стал более накаченным. Руки были мускулистыми, живот втянут, голубые глаза холодными. Когда они остановились на мне, его лицо стало стальным, глаза непроницаемыми, кулаки невольно сжались. — Привет, Мик. — Хули надо? — говорил он, как минимум, без энтузиазма. По его взгляду было понятно - если бы не стекло, он избил бы меня прямо сейчас. — Как поживаешь? — Ты, блять, пришел узнать, как дела? Спустя два года? Пиздец.- его взгляд был прикован к собственным ногтям. Он все рассматривал их, перебирая пальцы один за одним. Словно это единственное, что было ему сейчас интересно. — Прости, я… — Нахуй твои извинения! И тебя тоже нахуй! - он приподнялся со стула и приблизился почти вплотную к стеклу. Его глаза впились в меня. Он одним лишь взглядом был способен вывернуть наизнанку всю мою душу. — Мик, мне жаль. - посмотрев на меня еще несколько секунд, он уселся обратно, и лицо его смягчилось. Жилки пропали, а поднятая вверх левая бровь, вернулась на свое место. Повисло молчание. Как я видел - Микки оно нисколько не смутило. — Я скучаю по тебе… - немного помедлив, сказал я. — Галлагер, иди нахуй. — С этими словами он перестал сверлить меня взглядом и уставился в пол. — Мик, я не знал, не думал, что все так выйдет. Я думаю о тебе каждый день с того момента. — Галлагер, ты, блять, ни разу не пришел за те годы, что я тут провел. Только один блядский раз, когда тебе моя женушка заплатила деньги! - его голос уже срывался на крик. Выражение лица исказилось болью, казалось, что он вот вот заплачет. — Мик, я не мог придти… Правда, не мог. У меня не хватало смелости посмотреть тебе в глаза, не хватало сил - сесть и приехать. Но сейчас понимаю — это единственный поступок, о котором, я, действительно, жалею. — Послушай сюда, Рыжик. Если ты тешишь себя надеждами о том, что я выйду, и у нас будет охуенное будущее, так вот — это далеко не так. Пора бы тебе уже понять - ты нахуй мне не сдался. А теперь, пошел вон. — Ты же знаешь, что это не правда. Ты любишь меня. Помни то, что сам же раньше говорил. - голос стоял уверенно, но я уже готов был сорваться на крик и вопль. — Йен, какого хуя ты такой упертый? Или может тупой? Я тебе все сказал. Между нами никогда не было ничего более потрахушек на футбольном поле, но ты начал вкладывать во всё это какой-то смысл - любовь до гроба. - вид у него уже был абсолютно спокойный.       Говорил он это равнодушно, и, похоже, ему хотелось побыстрее закончить этот разговор.       Мне нечего было ответить. Это был не первый раз, когда он отталкивал меня. Так происходило почти всегда. Но сейчас, все мое нутро было пропитано одной только болью. Все рушилось. Даже если всегда все и держалось на одной только страсти - это была неподдельная страсть. Животная страсть. И вот тогда все прекращало существовать. Мир останавливался, а время текло в обратном направлении. Существовали лишь мы. Я и он. И больше никого. Было не важно - увидит нас кто-нибудь вместе или нет. Разобьем мы что-то или разрушим. Это ничто по сравнению с тем, как мы чувствовали себя друг с другом. Как нам было хорошо. С ним был лучший секс, лучшие поцелуи, лучшие разговоры (даже если их было очень мало). Он не выходит у меня из головы. Я люблю его. Всегда любил и буду любить только его. Никогда не думал, что человек может испытывать такие сильные чувства, испытывать такие эмоции и оставаться в живых. Ведь многие из нас даже не живут. Лишь стоят на обрыве и смотрят на проходящую мимо них жизнь. Но в один момент жизнь забирается тебе под кожу, растекается по венам и не оставляет выбора - жить или просто наблюдать. С Микки все это было. С ним я впервые узнал, что такое жизнь. Он ворвался в нее так неожиданно, и, сам того не подозревая, раскрасил мою жизнь во всевозможные краски. Теперь я готов отдать что угодно, сделать все, ради того, чтобы быть рядом с ним. Но не сделаю ничего. Потому что его чувства для меня куда важнее собственных. Мне намного важнее, чтобы он был счастлив - со мной или без меня. Я причинил ему столько боли за все это время - отталкивал его, уходил и возвращался обратно, разрушал и собирал все заново.       Наверное, все это правильно. Я не достоин быть рядом с ним, потому что разрушил его. С этими мыслями я развернулся и пошел к выходу. ___ — Кевин, ещеее! - стукнул я по столу, требуя очередную кружку пива. — Йен, думаю тебе хватит, -пытался вразумить меня Кев, но я был непреклонен. — Блять, Кев, пожалуйста, — Кевин сдался и наполнил еще одну кружку пивом. По моим неточным математическим расчетам - это была уже седьмая. — Знаешь, Кев, - прошептал я, наклоняясь к нему поближе. - я все равно люблю его! - В ответ на это он улыбнулся и постукал меня по плечу. — Тогда, блять, начни уже что-то делать, кроме как говорить, что не достоин его.  Это были последние слова в тот вечер, перед тем как моя голова коснулась барной стойки, и я заснул.

***

***