Загадка Сфинкса

Некоторых людей любят лишь за то, что они все делают со страстью. Уютным вечером двадцать пятого августа всех восхищало, как стоявший на скрипящем стуле Филипп, вооружившись кухонным ножом, декламировал строки из «Слова о полку Игореве». Холодным утром двадцать шестого Филипп открывал для себя новую грань этого страстного «всего»: он самозабвенно блевал. Стоявший на коленях перед унитазом юноша отдавался этому процессу весь, без остатка, издавая душераздирающие звуки и изгибая длинную шею. Тем не менее, каким-то дальним краем сознания он радовался, что количество алкоголя, заставившее его показать нутро не в лучшем для пира смысле, для его одноклассников стало сильнейшим снотворным. Закончив, Филипп отполз на четвереньках в коридор и сел у стены. Он подумал, что его волосы теперь будут жутко вонять, однако вспомнил, что их остригли несколько часов назад. Женщина хозяина квартиры, рано созревшая и смешливая Анечка Довлатова, заявила, что негоже князю Игорю ходить как «пидорскому Кобейну» и решила постричь его под горшок. Горшка в доме не оказалось, но хозяин предложил дуршлаг. Идея стрижки под дуршлаг показалась гениальной не только сторонним наблюдателям, но и Филиппу: водку пили впервые. К тому же, как бывший будущий историк, наш герой всегда отдавал Анечке должное и не смел с нею спорить: как-никак, своей прекрасной атмосферой класс был обязан ее истории любви. Все началось в девятом классе, когда первого сентября Довлатова уехала из школы на мотоцикле, держась за могучую мужскую спину. Благодаря моральному эксгибиционизму пятнадцатилетней девочки прослеживать развитие отношений было несложно. В разговорах Анечка постоянно невзначай упоминала своего взрослого парня, во время прогулок с которым постоянно натыкалась на знакомых. Его имя было Аркадий, отчего он был срочно наречен Эмчэ. Эмчэ запрещал своей Анечке курить. Когда Эмчэ делал это невербально, он получал от Анечки по рукам. Он целовал ее при всех и называл ровесниц дурами. Тем не менее, к концу учебного года мальчики подумали, что Анечка скоро освободится, а девочки осознали, что у нее случилась любовь: Эмчэ стал Аркашей, перестал целовать Анечку в школьном дворе и начал знакомиться с ее друзьями. Лето пара провела вместе, и грустные вздохи старших Довлатовых не стали помехой счастью. Анечка периодически приглашала в свободную квартиру Аркаши подруг, а Филипп был первым мальчиком, принятым в этом доме. Он нарек пару Арканечкой и единственный не вызывал ревности Аркаши. Вскоре Аркаша стал другом для всех одноклассников своей девушки. Эпоха любви, правда, плохо повлияла на Аркашины взгляды на здоровый образ жизни: он обнаружил, что алкоголь может послужить не только прекрасным дополнением для их отношений с Анечкой, но и основой для общения с ее одноклассниками. Совместные попойки сплотили класс, и уже позже, на первом же родительском собрании классная руководительница с гордостью отметила, что разрозненный девятый за лето превратился в дружный десятый. Она объясняла это экзаменами и экскурсиями — либеральные родители смущенно кивали. Нахлынули воспоминания о первых встречах класса, и резко захотелось кому-то признаться в любви. Ближайший живой человек спал на кухне, и он задолжал Филиппу тысячу. От силы невыраженных чувств хотелось зарыдать, но верхние веки опустились и, словно лезвия гильотины, обрубили душевный порыв, обрушив юношу в глубокий сон. Филипп проснулся из-за того, что на него упала тяжелая женская шуба. Выбравшись из-под нее, он почувствовал, что весь дом пропах пережаренной яичницей. От запаха тошнило. Было ужасно холодно. Отвратительные, так ненавидимые Филиппом волосы на руках встали дыбом, и он решил, что пренебрегать шубой в такой ситуации глупо. Юноша дошагал до кухни и сел на табурет, наклонившись назад. Над плитой летал черный затылок с намечающейся плешью. Владелец затылка, замотанный в хозяйский халат, старательно колдовал над чернеющей яичницей. Были задействованы все конфорки. Рукава бежевого халата были уже в кетчупе. — Утро, Гошенька! Уже паришь? — промолвил Филипп, неестественно улыбаясь. Гоша его безумно раздражал. — Да. Привет. Как спалось? — отозвался черный затылок. Филипп почему-то подумал, что такую плешь можно и за рот принять. Филипп был близорук, что прекрасно способствует развитию воображения. — Чудесно… Вот знаешь, за что я тебя люблю? Ты всегда после своей готовки окошко открываешь, — по гадкой волосатой руке вновь побежали мурашки. Филипп укутался посильнее в шубу, и стал похожим то ли на казака, то ли на сутенера, то ли на старую порочную женщину, — И за шубу, к слову, спасибо. Гоша ответил, что ему нетрудно. Разговор не ладился, как, впрочем, и всегда. Они всегда просыпались раньше всех — просмаковавший бокал и опустошивший бутылку; послушавший других и прооравший всю ночь; отбывший в кровать вечером и отрубившийся под рассвет. Эти противоположности не притягивались и даже не отталкивались: они существовали, друг друга игнорируя. Даже сейчас, когда Гоша оделся в халат отца Аркаши, а Филипп кутался в шубу его матери, последнему даже не хотелось пройтись по этой ситуации едким словцом. Гошин «заботливый нейтралитет», относившийся к Филиппу так же, как и к остальным, убивал. Ирония губила ненависть, холодность превращала в обожание дружбу. Дружелюбное ничто казалось непреодолимой стеной. Снова стало противно. Филипп попрощался, оставил пламенный привет Арканечке и вышел прочь.