Разноцветная палитра

В детстве было всего два цвета: красный и золотой. Цвета ее дома, гордые и прекрасные. Они заполняли весь холст ее жизни, сплетались причудливыми узорами, обещали сделать ее судьбу яркой и блистательной, полной страстей и триумфов. Но время шло, и то штрихами, мазками, то кляксами и пятнами картина начала заполняться другими цветами. Палитра стала меняться. Сначала в ней появился мечтательный серебряный и отстраненный, неземной светло-лиловый. Цвета принца Рейегара, цвета детской мечты. Страшная зима, в которую на свет появился Тирион, уже закончилась, и на картине Серсеи цвели хрупкие сиреневые подснежники, а на их полупрозразных лепестках серебром мерцал иней – такой легкий, что девочка любовалась им едва дыша, словно от ее теплого дыхания сказка бы растаяла. Тогда она еще не знала, что безжалостное солнце, спрятавшееся в цветах ее дома, никогда не убережет хрупкий иней – оно растопит его, как растопит и ее первое робкое желание быть нежной. Она Ланнистер, и нежность не для нее. Обида, засевшая в ней после отказа короля, плеснула на холст зеленым. Не тем счастливым зеленым, который говорит о надежде, не тем, что подпитывает мечтания – он не был даже той зеленью свежей листвы, которой светились ее глаза. Это был мрачный, болотный цвет, цвет горечи и зависти. Он задержался на ее холсте надолго, но в какой-то момент заискрился и стал набирать насыщенность, с каждым днем становясь все ярче. Если при дворе Эйериса и был человек, способный оценить дикий огонь так же высоко, как король, то это была Серсея. Обжигающий зеленый, в кострище которого одинаково ярко горят и человек, и здание, и собственные надежды – он завораживал. Яркие искры зеленого пожара долго, потрескивая, разлетались в стороны от картины, но прочный холст оказался не поврежден. И, освобожденная этим очищающим огнем от бесплодных мечтаний и нелепых предрассудков, Серсея уже знала, какой цвет будет следующим. Это был алый. Цвет, по которому она тосковала больше, чем могла предположить. Цвет турнирных побед ее Джейме, цвет восторга от сметенных преград, цвет, оставшийся на простынях в ту ночь, когда она впервые пришла к нему. Цвет риска и безрассудства, цвет ликования и торжества, цвет, который они разделили на двоих и который бежал по их венам, несмолкающим счастьем пульсируя в каждой жилке. Когда отец решил выдать ее замуж за нового короля, Серсея понадеялась было, что Роберт принесет в ее картину оттенки успокоительной синевы. Цвет его глаз был цветом Закатного моря у подножия Кастерли-Рок – быть может, в этой семье она найдет свою гавань, которая на мили вперед, сколько может охватить глаз, будет разливаться проникновенным синим… Вот только в этом море не замедлила разыграться буря. Краски на картине потемнели, сгущаясь до сине-черного, отливающего грозным, тяжелым темно-фиолетовым. Буря бушевала долго, и по окончании уже нельзя было разобрать, какой оттенок приобрел холст – казалось, он стал просто грязным, как ее жизнь, липким, как пьяные поцелуи короля, и беспросветным, как ее будущее. И тогда, проклиная судьбу и всех, кто помогал той мясным ножом разделывать на части ее жизнь, Серсея схватила ведерко с краской и сразу, одним махом выплеснула на холст весь тот алый цвет, что у нее оставался. Потемневшие разводы покрыли всю картину. Густой сине-черный не желал покидать ее жизнь, и поэтому тот цвет, который некогда был таким беззаботным красным, теперь приобрел мрачный, опасный оттенок запретных свиданий, ежедневной лжи и смертельного риска – но в тех уголках холста, до которых буря не добралась, он все еще сиял ярким алым цветом тех редких украденных минут, когда жизнь Серсеи заливали лишь любовь и свобода. А потом, подождав, пока холст немного подсохнет, она нанесла на него три широких золотых мазка. Само солнце запуталось в гривах ее львят, и казалось, что его яркие лучи навсегда прогнали баратеоновскую темноту. Все семь королевств почтительно склоняли головы перед ее золотыми детьми, и этот величественный цвет своим искрящимся теплом согревал ее день за днем. Но однажды в краски этой картины ворвался жемчужно-белый – чужеродный цвет, казавшийся ей холодным и пресным, цвет, которым светилась честность северного лорда. Смешавшись с темными грозовыми тучами, он породил тревожный серый. Предвестник беды, цвет неопределенности и волнений, звериными когтями терзающих душу. Цвет хмурого утра поздней осени, после которой наступит длинная зима, как бы богов ни молили об обратном. Серсея билась в этом блеклом цвете с упорством и бессилием яркой бабочки, беспечно, играючи залетевшей в серую паутину. Но пока краски вокруг еще были, оставалась надежда. Мир стал черным внезапно и безвозвратно. Словно плотными шторами из ненавистного черного бархата Баратеонов навсегда задернули окна. Цвет ушел из ее жизни, едва жизнь ушла из глаз ее старшего сына. Смерть отца уже ничего не добавила – можно ли в кромешной тьме определить, что стало еще темнее? Черным было ее платье на похоронах Джоффри и на свадьбе Томмена, черным было ее горе, черными были ее мысли. Отчаянно боясь потерять младших детей, она побежала в этой темноте наугад, не разбирая дороги, раня львиными когтями всех, кто попадался на пути, без цели и без разбора, как обезумевшее от страха и боли раненое животное. Иногда она останавливалась в тщетной попытке разглядеть среди черных клубов пугающей безысходности всполох спасительного алого, который разогнал бы эту тьму. Его не было, но вместо него с каждой новой потерей, с каждой новой болью стал приходить другой знакомый цвет – ослепительный зеленый, обещающий своими вспышками расправиться со всеми врагами. Безумие разгоралось в ней диким огнем, утешало ее, качая на волнах своих фантазий, искрилось весельем мнимой победы. Зеленое пламя плясало в ней, отражаясь в глазах опасными бликами, и заставляло делать выпад за выпадом. Она теряла сторонников, родных, и, наконец, детей – а огонь внутри нее все бушевал, требуя мести. И только изредка, на миг очнувшись среди зеленого пожарища, она мечтала вернуть себе цвета своего дома, хотя бы напоследок. Ей удалось и это. В конце концов ее картина оказалась сверху донизу залита лишь одним цветом, таким близким к ее родному алому – насыщенным бордовым. Винным. Кровавым.