--neveralone--

…Мир останется прежним, да, останется прежним, ослепительно снежным, и сомнительно нежным, мир останется лживым, мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. …И, значит, остались только иллюзия и дорога… ©И. Бродский, «Пилигримы»

Их мир — это отнюдь не то, чего хотят все задрипанные хипстеры в аляповатых свитшотах и узкачах. Их мир не похож на те сраные фильмы типа «На гребне волны». Келлин вообще не уверен, как он может описать это, и он не хочет жаловаться, потому что не на что. Он привык так жить, он сам этого хотел, и теперь, когда он это получил, он по-настоящему счастлив. Разбитые колени упираются в руль их небольшого фургончика, который, кажется, можно уже в металлолом сдавать, и обязательно кто-нибудь курит травку на заднем сиденье и ест чипсы со вкусом бекона: пахнет ими на всю небольшую машину. Их скейты трясутся, постукивая по стеклу деревом дек, привязанные к задней двери. Вик сидит на соседнем кресле и громко и очень фальшиво поет какую-то дурацкую песню, и едут они куда-то в сторону Шанхая, потому что, черт возьми, Тайму так захотелось, и он, в погоне за этой своей мечтой, смог найти денег на то, чтобы перетащить фургон через океан на самолете. Келлин смеется не то над Виком, не то за компанию с ребятами с задних сидений, и тихо подпевает чертовой песне, фальшиво раздирающей тишину передних кресел фургона. За окном слегка пасмурно и уже темнеет, асфальт теплый от дневного солнца: маревом пышет уже несколько километров подряд, и дорога дрожит на горизонте, словно барханами вздымаясь над линией тускнеющего горизонта. Оли стучит по стеклу снаружи: ему надоело катить вслед за ними, или же он оторвал зеркало бокового вида, что, Келлин надеется, он не сделал. Куинн заруливает на обочину и ждет, пока Оли заберется внутрь, что достаточно сложно сделать на таких убитых роликах, как у Сайкса. Дропдэд рассказывает им о том, как снаружи хорошо кáтится, и о том, что Келлину надо бы ехать помедленнее, ведь он не успевал кадрить телочек на рисовых полях. Его британский акцент делает его речь иногда абсолютно непонятной, но и Келлин и Вик уже привыкшие, так что они лишь кивают, и Вик продолжает фальшиво напевать песню, пока говорит Оли. * Шанхай встречает их неоновым светом и, как ни странно, пальмами, почти такими же, как в Лос-Анджелесе. Алекс говорит: «Я чувствую себя как дома», — и выдувает большой пузырь жвачки, уходя вглубь фургона — к спящему на диванчике Остену. В первую катку они покоряют несколько приятных спотов: освещенных и нет рамп-парков, напарафиненных парапетов на постаментах памятников. Келлину дышится до странного приятно, воздух в Шанхае пахнет метро и выхлопными газами, и глаза сохнут от смога и неоновых вывесок, и мелодичная китайская речь переливается миллионом голосов, когда люди смотрят, как они катают. Люди тыкают в них пальцами, дети восхищенно просят что-то, кажется, автографы или руку пожать, Келлин не знает китайского, поэтому не понимает. На рассвете они сидят на памятнике на центральной площади и курят, и Оли громко бренчит по гранитному постаменту роликами. Гаскарт говорит ему: «Дроп, перестань», — и Оли показывает ему средний палец, высовывая язык. Они катят по пустым утренним дорогам и цепляются за мотоциклы, летают через люки и написанные белой краской на асфальте иероглифы, и спят вповалку на полу фургона до самого вечера, а вечером отправляются в путь. * Посреди пляжа огонь вздымается почти на три метра ввысь, и Келлин лежит на руке Вика, смотрит на океан и считает секунды, ребята спят в окружении бутылок, и Лео во сне слегка что-то бормочет, и подгоревшая зефирка в руке Келлина пахнет по-домашнему. Дождь слабо капает откуда-то сверху, и дым иногда дует в их сторону, отчего Келлин морщится. Его руки разбиты до крови, она сочится из ссадин, когда Келлин сдирает небольшие коросты, вперемешку с прозрачной лимфой, и почему-то Келлин считает эту смесь прозрачной лимфы и ярко-бордовой в свете огня крови их сутью, тем, что их определяет. Они все — лишь плоть и кровь. Но они живут так, как хотят, потому что они могут это делать. * Губы Вика измазаны в карри и каком-то дурацком соусе, с которым подал его старый китаец в ресторанчике на окраине, Келлин слизывает эту смесь с губ после поцелуя и улыбается, отбирая у задумавшегося Фуэнтеса остатки блюда. Они смеются и слегка дерутся за еду, и Остен смотрит на них, как на придурков, а Энди, конечно же, закатывает глаза. Тайм и Дроп распевают что-то на передних креслах и громко смеются, Келлин выглядывает на улицу сквозь заднее стекло, и китаец, едущий вслед за их фургоном, с распахнутыми глазами смотрит на него, когда он начинает корчить рожи. В сером свете пасмурного дня их скейты, разноцветные и побитые, выглядят немного неуместно, но всем насрать на этот факт, они глупо улыбаются и пьют дешевое пиво, кадрят девчонок и снова спят вповалку, обнимая друг друга, потому что они уже даже не семья — организм. * «Королевка, ты не охуела?» — кричит Вик Келлину посреди Гонконга, пытаясь догнать его. Келлин перепрыгивает через парапет и падает на мягкий песок пляжа, смеясь в голос. Вик перелетает через парапет несколькими секундами после и падает, конечно же, на Келлина, обиженно дуя губы. Ребята смотрят на них из-под очков, а красное солнце садится в спокойную воду, и Келлин шепчет Вику о том, что будет ветрено. Над большим городом густой смог, и редкие прохожие фотографируют отнюдь не океан, а небоскребы за их спинами, хотя Келлин и не понимает, зачем. Свет от солнца розовый, ближе к поверхности воды оно падает в фиолетовую дымку, и они вшестером дружно курят, по одному снимая темные очки и ложась на мягкий, теплый ото дня песок. * И еще они, конечно же, бухают. И когда все уже пьяны в стельку, Келлин слезящимися глазами смотрит на тусклое небо мегаполиса, и кажется ему, что все это сплошной обман, потому что ну невозможно это: он — без высшего образования, худой, болезненный, в одной лишь футболке, растянутой толстовке и драных джинсах, — и такие же, как он, на другой стороне мира. Но он счастлив, и в этом весь парадокс. И он задыхается, не может надышаться, его грудную клетку словно сводит спазмами, он тяжело и часто дышит, потому что в животе где-то в районе диафрагмы взрываются мириады бабочек. И они смеются над Дропом, который опасно шатается, пытаясь натянуть на себя ролики, и поют какие-то совершенно дурацкие песни своими фальшивыми голосами, а еще над Гонконгом рассветает, и в сиреневом свете Келлин чувствует себя свободным, как никогда.