This one. Книга вторая. Ирисы под кровавым дождем

      Уже на следующий день, ранним утром, Кеншин и Томоэ отправились на поиски храма. Дома не было никаких неотложных дел, и утро было прекрасным. Одним из преимуществ жизни рядом с духовным центром страны было то, что в его окрестностях располагалось множество храмов. Правда, Кеншин не знал точно, где находится буддийский храм, но надеялся, что они наткнутся на указатель или спросят у кого-нибудь.       В дорогу они взяли немного еды, кувшин с водой и одеяло, чтобы было на чем отдохнуть, если возникнет такая необходимость. Последнее было его идеей. Все-таки Томоэ дама. Она достаточно вынослива, но все равно ему не хотелось утомлять ее, при том, что в этом не было никакой нужды.       Когда дело дошло до его катаны, он не посмел взять ее с собой. Ситуация весьма напряженная, и последнее, чего им хотелось, чтобы его приняли за самурая. Плохо уже то, что ему не удалось скрыть свой сильный южный акцент, который говорил всем, что он из мятежной провинции Чоушуу. Однако он взял свой вакидзаси и завернул его в одеяло, оставляя в легкой доступности. Не то чтобы он был параноиком, просто не допускал даже мысли путешествовать безоружным.       Томоэ отметила его молчаливое сражение с собственным оружием тихим одобрением – она не любила битв.       Что же касается одежды, оба предпочли надеть свои старые кимоно. Его выбор объяснялся стремлением выглядеть как можно более безобидным, и поношенная одежда казалась самой для этого подходящей. Хотя для Томоэ все могло быть иначе – она долго расчесывала свои волосы, пока они не заблестели, потом аккуратно заплела их и добавила помаду на губы. Очевидно, ей хотелось выглядеть как можно лучше сегодня. Возможно, ее старое белое кимоно имело для нее особенное значение? Он не знал. Для него она в любом случае выглядела прекрасно.       Время от времени Кеншин смотрел на Томоэ уголком глаза. Находясь близко к ней, он не мог не заметить, что она ненамного выше него. Конечно, в ее деревянных сандалиях она возвышалась над ним на пару дюймов, но и без них разница была не так велика. Не более дюйма. Он мог бы поклясться, что раньше она была намного выше. Или он наконец подрос и не заметил этого, или, наконец, почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы не обращать внимания на высоту ее обуви.       В любом случае, идти рядом с ней было так чудесно.       Он решил, что это маленькое путешествие было действительно хорошей идеей. Хотя надо признать, что у него не было никакого интереса к религии. Он ничего не знал об этом и не имел причин узнать больше. Эта тема всплывала во время тренировок единственно потому, что Мастер тоже был буддистом, когда ему этого хотелось – чего почти никогда не случалось. Кеншин узнал об этом из случайных замечаний и нескольких визитов в храм, где был похоронен двенадцатый мастер.       Религиозных верований, как Кеншин понял для себя, придерживались только те, у кого было на это время. В основном представители высших классов, или те, кому некуда было девать свое время.       Так сложилось, что он никогда не чувствовал за собой потребности придерживаться какой-либо религии. Он знал, что большинство крестьян и низших классов придерживались синтоизма. И хотя он не припоминал, во что верил в детстве, он верил в духов. Таким образом, моя религия – Синто? Не то чтобы это имело какое-то значение. Благословение было благословением в любом случае, независимо от того, священником какого культа оно было совершено, и было бы неплохо иметь какое-то подтверждение их браку.       Это придало бы его чувствам больше оснований.       Может, тогда он сможет убедить себя, что это все реальность, что она действительно его жена, сейчас и навсегда? Потому что время от времени… Кеншин вздохнул, снова посмотрев на нее. Она была такой прекрасной, собранной и спокойной – истинная леди. Может, после сегодняшней церемонии он сможет поверить, что он заслужил такую женщину, которая сейчас рядом с ним.       Глухая боль поднялась в груди при этой мысли. Он любил ее, настолько сильно, и чувство это усиливалось с каждым днем, а она… Между ними была дистанция.       Ее холодная сила, ее собранность, ее бесстрастность… Боже, как хорошо он понимал необходимость всего этого, но ему так хотелось сломать стену между ними, кусок за куском. Он хотел, чтобы она улыбалась и смеялась, чувствовала себя спокойно и безопасно в его присутствии.       Так же, как и чувство, которое она заставила его почувствовать, это желание росло день ото дня.       Однако оставались его опасения, устойчивые и непрекращающиеся опасения, что все это понарошку, и ни одна из эмоций, что он видел в ее темных глазах, не была настоящей.       – О чем ты так задумался? – с любопытством спросила Томоэ.       Кеншин мгновенно отвернулся, покраснев от стыда. Нет, он не должен в ней сомневаться! Она согласилась выйти за него замуж.       – Ничего…       – Ты уверен?       Он не мог высказать свои мысли вслух. Они не принесут ей ничего, кроме боли, а это было последнее, чего он хотел бы для нее в этот день. Он судорожно искал что-то, что могло бы отвлечь ее. Прямо перед ними ощущалось два присутствия ки. Избегая смотреть на нее, Кеншин выдохнул и тихо предложил:       – Там на нашем пути люди. Может, спросить у них, как найти храм?       Томоэ медленно кивнула, соглашаясь со сменой темы, задумчиво нахмурившись.       – Как ты все время узнаешь?       – Ээээ… – Кеншин начал заикаться. Если он скажет ей правду, она точно сочтет его неестественным уродом! Но ему не хотелось лгать ей! Съежившись, он пытался найти безопасные слова, чтобы объяснить. – Я, ах… это прием мечника. Я чувствую жизненную энергию.       – … Жизненную энергию? – медленно спросила она, подняв бровь.       – Эээ… да.       В это время две женщины, несущие корзины, поднялись в гору и, к его облегчению, избавили его от продолжения неожиданного неудобного разговора. Оказалось, что женщины знали буддийский храм, расположенный неподалеку. Он назывался Энряку-джи и был довольно известен. Местные жители очень гордились им.       Женщины сочли очень милым то, что молодые люди хотели получить благословение и очень хотели указать им правильное направление.       – Просто идите вперед несколько миль, потом поверните налево… и придете к храмовой лестнице. Она немного крутая, но вы осилите. Удачи!       Тем не менее, несмотря на то, что было приятно получить помощь и полное одобрение их планов, Кеншин чувствовал себя несколько неловко от их расспросов. Томоэ заметила это и без лишних слов свернула разговор с легкостью и изяществом. Он был рад, что она рядом с ним. Ее спокойной уверенностью и внутренней силой духа он мог восхищаться бесконечно.       Как замечательно было бы быть таким спокойным, не сомневаться и не беспокоиться из-за каждой мелочи? Кеншин тоскливо задавал себе этот вопрос, наблюдая, как Томоэ прощается с местными женщинами.       Они нашли правильную дорогу спустя некоторое время после того, как поговорили с женщинами, и совершенно безошибочно. Лестница вела вверх по склону горы, поросшей густым лесом, и была довольно крутой. Настолько, что через некоторое время после того, как они начали подниматься, у Томоэ начались проблемы. Не от переутомления, а от того, что ее гэта не были предназначены для лазания по таким поверхностям.       Переборов неуверенность, Кеншин наконец осмелился предложить ей руку. Она с благодарностью взглянула на него и взяла ее. Он улыбнулся. Может, мы больше привыкаем друг к другу? Ее хватка была устойчивой и твердой, и он легко следовал за ее ритмом, позволяя ей небольшие паузы безо всяких вопросов. Находясь так близко к ней, он слышал ее дыхание, видел капли пота на лбу… это было совершенно очаровательно, а его душа замирала от волнения. Ее кожа была такой гладкой, шелковистой. Как было бы замечательно прикоснуться к ней! Обменяться прикосновениями, которых ожидают от супругов. Кеншин посмотрел в сторону, его дыхание сбилось. Сама мысль о такой близости казалась пугающей – быть так близко к кому-то, совершенно обнаженным, не скрывая ничего…       Он сухо сглотнул. Даже с Томоэ он был не уверен, что способен на такое. Даже сейчас, прожив все лето с ней… он до сих пор трудно расслаблялся. Физическая близость ощущалась особенно трудно, а мужья и жены спят вместе.       Даже здесь, в Оцу, вдали от боевых действий, со сном были трудности. Только тогда, когда он достаточно успокаивался, то мог попытаться заснуть, и даже тогда ему был нужен его меч в руках и что-то твердое за спиной. Ему нужно было видеть дверь, чтобы видеть любое движение, чтобы быть совершенно уверенным в том, что им ничего не угрожает. И хотя в эти дни ему удавалось избегать худших из его кошмаров, он знал, что они все еще таятся там, на краю его сознания, ожидая, когда он станет уязвимым.       Спать рядом с Томоэ, прикасаться к ней… это невозможно.       Кеншин взглянул на нее незаметно, отмечая, как она держит подбородок, как сосредоточенно сужены ее глаза, пока она поднималась вверх по лестнице. Она была так прекрасна, так прекрасна… Она заслужила мужа, который мог бы дать ей все.       Да, он принял решение – неважно, сколько это займет времени – однажды ему будет настолько комфортно в ее присутствии, он даст ей то, что должна получить такая женщина, как она.       Они добрались до горного храма после полудня. Их путешествие оказалось намного короче, чем он предполагал, всего около десяти миль. Однако почти половина этого пути были нелегки. Знаменитый храм был очень старым и возвышался посреди обширного просторного пространства. В нем оказалось немного посетителей, несомненно, из-за трудного пути, и монахи приветствовали их без всякого предубеждения и согласились дать им благословение за скромную плату.       Пока он договаривался, Томоэ сделала все возможное, чтобы освежить свою одежду после долгого перехода.       Благословение монаха отличалось от того, что он себе представлял… и заставило задуматься. Даже несмотря на то, что он чувствовал себя немного нелепо, сидя на коленях рядом с Томоэ, слушая лысого старика в оранжевом одеянии, распевающего что-то своим трескучим голосом. Прежде ему не приходилось участвовать в религиозных обрядах.       – Не обманывайте, не пренебрегайте друг другом никогда. Не злитесь и носите в себе затаенных обид… – торжественно говорил монах.       Глаза Томоэ были закрыты, но почему ее лицо кажется грустным? Ее ки приобрела холодный оттенок, как было всегда, когда она вспоминала о прошлом.       Кеншин нахмурился, вспоминая о своей собственной лжи. Он никогда не был самураем, и неважно, как он был одет и как носил парные мечи. Кацура-сан дал ему имя путем обмана и такое признание повредило бы не столько ему, сколько его лидеру. Но это не вся его ложь, не так ли? Только сегодня он был так рад избежать объяснений по поводу ки, несмотря на ее настороженное любопытство. И он даже никогда и не думал о том, чтобы рассказать кому-нибудь о Кенте.       – … ибо как мать будет рисковать своей жизнью и присматривает за своим ребенком, так безгранична будет ваша любовь ко всему, так нежна, добра и кротка.       Ведь на самом деле, разве он не обманывает ее постоянно, скрывая правду? От этой мысли мурашки пробежали по коже и засосало под ложечкой. Он не хотел лгать ей, на самом деле не хотел… но он так же не хотел, чтобы она посмотрела на него как на урода.       – Дарите добро всем, сейчас и всегда…       Может, ему нужно стать искренним с ней и ясно ответить на все ее вопросы? Но он всегда скрывал свой способ использования ки, потому что он казался еще более неестественным, чем все остальные. В конце концов, никому и никогда не удалось понять это, даже Мастеру.       – … и без помех, не скупясь, будьте свободными от ненависти и зависти…       Но пока монах продолжал свои песнопения, крупица за крупицей неприятное чувство под ложечкой уменьшалось, постыдные сомнения, страхи и неуверенность давали возможность понять, и Кеншин начал понимать, почему Томоэ хотела сделать это. Украдкой он взглянул на нее уголком глаза. В ее глазах была грусть, ее спина выпрямлена, ее осанка идеальна, но ее ки разогревалась по мере того, как она обретала уверенность от спокойных слов монаха.       Было здорово увидеть, как она находит в себе волю и решительность, тихую уверенность. Может, он сможет положиться на нее, всякий раз, когда его страхи станут слишком тяжелыми, чтобы их вынести?       – … пока вы стоите, сидите и ходите по земле, что бы вы ни думали, главным правилом жизни будет оставаться любящим человеком.       Монах закончил свою речь. В гулкой тишине он почтительно поклонился им. Все закончилось.       – Теперь, – прошептала Томоэ, поворачиваясь, чтобы мягко посмотреть на него, – сейчас мы поженились в моем сердце.       Кеншин замер, глядя на нее, совершенно потеряв дар речи…       Уголки ее губ чуть-чуть поднялись, и она встала, подавая ему руку.       – Давай вернемся домой, дорогой муж мой.       Его сердце затрепетало, и он улыбнулся, принимая ее.       Пока они спускались по лестнице, солнце зашло, и где-то на полпути они решили остановиться на ночь. Было небезопасно спускаться по крутой лестнице в темноте, а им не нужно было торопиться. На этот раз осторожность Кеншина не помешала, он расстелил для нее одеяло, и они перекусили тем, что он нес за спиной. Было приятно делать что-то знакомое, потому что если было что-то, что он знал назубок, так это ночевка в полевом лагере.       Он дежурил всю ночь, прислонившись к дереву, пока она отдыхала. Он чувствовал себя так хорошо, наблюдая за тем, как она спит. Томоэ, однако, спала не слишком хорошо. Это было вполне объяснимо. Хотя погода всю ночь стояла теплая, комары досаждали им, и тонкое одеяло далеко от мягкого футона.       Несмотря на небольшие сложности, Кеншин счел путешествие удачным.       Казалось, Томоэ нашла для себя какое-то решение, какую-то определенность.       По возвращению домой стал ясен главный вопрос его сельскохозяйственного эксперимента – после посева им не оставалось больше ничего, кроме как ждать. Конечно, Кеншин бывал на поле каждый день, принося воду для крохотных сеянцев туда, где земля казалась слишком сухой, выщипывал сорняки каждый раз, когда замечал, но этой работы было недостаточно, чтобы подавить повторяющиеся приступы беспокойства.       А теперь, когда начались осенние дожди, загнавшие их под крышу на целый день…       Ему было трудно успокоиться. Томоэ снова расчесывала его волосы, ровно и точно взмахивая щеткой. Это успокаивало, но он не мог не чувствовать, что ему нужно сделать еще что-то, что-нибудь. Стойкое раздражение пробирало его до костей, и никакое расчесывание не могло его прогнать.       Позади него послышался вздох, а затем прошелестела ее одежда, когда она положила щетку. Разочарование повернулось в животе, Кеншин начал выпрямляться и почувствовал мягкое влажное касание на шее.       Молния проскочила по его позвоночнику, и он обернулся, как испуганный олень. Что это было? Он уставился на нее, только чтобы увидеть ее глаза ближе, чем когда бы то ни было, когда она наклонилась и поцеловала его в уголок рта.       Он замер. Глаза широко распахнулись, сердце ударилось о ребра. Она меня целует?       Она отстранилась немного, нерешительно встречаясь с ним взглядом.       – … прости.       Ее губы были такими близкими, такими влажными и приглашающими, и Кеншин смотрел на них, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Она нахмурилась, отклоняясь…       … Почему она хмурится?       Она не должна хмуриться или стесняться! Это недостойно ее! В безумном порыве храбрости Кеншин потянулся и поцеловал ее в ответ.       Это было странное ощущение – чувствовать ее губы на его губах, и он понятия не имел, что нужно делать, но когда ее рот приоткрылся, а рука поднялась к его щеке, показалось вполне естественным податься ей навстречу. Было мокро и грязно… но так хорошо.       Ее пальцы скользнули в его волосы, чтобы притянуть его ближе. Его руки сделали то же самое, и это было правильно. Время от времени он отстранялся, только для того, чтобы сделать вдох, или она делала то же самое, но потом они ныряли обратно, пробуя друг друга на вкус, дыша одним воздухом, исследуя друг друга языками, открывая для себя, как лучше переместить губы, чтобы быть как можно ближе друг к другу. Они словно сливались в единое целое, и это было удивительно.       Это было такое хорошее ощущение – вся его нервозность, зудевшая под кожей, превратилась в жидкий огонь, прогревающий его до костей лучше, чем самая горячая ванна. Пульс и дыхание участились, кожа от пота заблестела… Впервые в жизни он ощущал себя живым. В этот момент ему было настолько хорошо, что он не мог ни о чем думать – только действовать.       Ее руки обвились вокруг его тела, привлекая его ближе, и он сделал то же самое. Жар тела усиливался. Почему они носят одежду в такую жару? Она находилась так близко к нему, ее губы так удивительны, а глаза огромны, великолепны, как звездное небо, и ее ки такая теплая. Огонь, стекающий в низ живота становился почти невыносимым, и болезненным, о боже, таким болезненным… пока просто не выплеснулся.       Кеншин выдохнул, отстраняясь, отчаянно пытаясь отдышаться. Что…? Что это было?       Ее глаза смотрели почти разочарованно, когда она вопросительно наклонила голову, вытирая губы рукавом. Но ее щеки очаровательно покраснели, и губы были красны, как никакая помада не могла их окрасить.       Но, но… что же, что же случилось?       А потом он вдруг почувствовал влагу, растекающуюся по его бедрам, пропитывающую кимоно, и замер, и унижение ударило пощечиной.       – … Что такое? – спросила она тоном, полным беспокойства.       Он отвернулся, и горячее тепло залило щеки и шею. О нет… Нет! Этого не может произойти…       Где ближайшая дыра в земле, чтобы спрятаться? Нет, ему нужно нечто большее, что-то, куда можно заползти и никогда не выползать оттуда. Кеншин закрыл лицо руками, абсолютно подавленный чувством стыда. Нет, это не может быть правдой! Не сейчас, не перед ней, нет, нет, нет…       – Кеншин, поговори со мной. Что случилось?       Я не могу этого сделать, не сейчас. Никогда! Она посмеется над ним, сочтет странным и неполноценным. Такого рода вещи случаются только с маленькими мальчиками.       – Мне нужно выйти. – Он сбросил с плеча ее руку и, держа рукава кимоно перед собой, выскочил наружу под дождь.       Возможно, ему следовало бы продумать свои действия наперед, потому что вернуться обратно в одежде, промокшей насквозь от дождя казалось непосильной задачей. Что она должна подумать о нем, когда он так сбежал от нее? Не дав никаких объяснений?       Ее ки ощущалась внутри дома, спокойная и устойчивая. Он видел свет, проникающий сквозь окно наружу. Скорее всего, она писала в своем дневнике.       Но как ему вернуться сейчас, когда он ощущает такой стыд, какого не ощущал никогда в своей жизни? Она была такой красивой, с этим румянцем на щеках, и он чувствовал себя удивительно, целуя ее. Он был уверенным! И все было настолько совершенным… до этого.       Кеншин вздохнул и переступил с ноги на ногу. Неважно, как привлекательна мысль остаться здесь, он не может больше тут стоять. Он уже весь продрог от холодного дождя, и если останется подольше, то наверняка простудится и принесет ей еще больше неприятностей, чем раньше. Он же не хочет заставлять ее ухаживать за ним, если он заболеет от собственной глупости?       Стиснув зубы, он покачал головой, и, собравшись с духом, вошел в дом.       Томоэ оторвалась от дневника, но не встала, чтобы встретить его. Хуже того, ее глаза соответствовали ее ки – они были так же холодны.       Я действительно все испортил – плохо. Кеншин сглотнул. Что ему сказать? Он не знал. Поэтому направился к сложенной в углу одежде и достал оттуда полотенце и сменную одежду. Не оглядываясь, он разделся и поспешно вытерся, прежде чем надеть чистую юката.       Слабый скрип кисти о бумагу возобновился. Она снова начала писать… Она не собирается выяснять, в чем дело? Почему-то это обстоятельство еще больше вывело его из строя. Она даже не собирается спрашивать, несмотря на то, что его действия ранили ее чувства.       – Прошу прощения за то, что так ушел, – наконец прошептал Кеншин, глядя на свои ноги и чувствуя себя совершенно несчастным.       – Спасибо за твое извинение. – Ее тон был спокойным и холодным, когда она это пробормотала.       Он съежился. Хотя она приняла его извинения, это не было хорошим знаком. Он не был хорош в этом. Кеншин взглянул на нее. Она так совершенна, а он ясно показал ей, насколько хреновым мужем он на самом деле был, но…       Поколебавшись, он направился к ней и сел рядом, в двух шагах от нее. Она перестала писать, но не обернулась.       Так, ладно.       Уже лучше. Он знал, что она выслушает его, и ему не нужно встречаться с ней лицом к лицу. Закрыв глаза, Кеншин сделал глубокий вздох, а затем попытался найти слова.       – Я… Я, ох… Ты замечательная. Этот поцелуй – самое лучшее, что когда-либо случалось со мной, и это было так хорошо, но, но…       – Но…? – Она повернулась и посмотрела на него через плечо.       – Я, ох… Я не знаю, почему так получилось, но я просто… кончил.       – О…       – Это не должно встречаться со взрослыми людьми. Не так быстро или внезапно, думаю, но… – Кеншин отвел в сторону глаза, чувствуя, как от стыда переворачивается все в животе.       Тихий звук, похожий на кашель, сорвался с ее губ, и он поднял голову, не в силах поверить в то, что услышал. Она прикрыла рот рукой, и ее кашель звучал очень похоже на хихиканье.       Она смеется? От этого?       Кеншин смотрел на нее, совершенно сраженный. Конечно он, как правило, восхищался ее радостью, каждой крупицей ее смеха или намеком на улыбку. Они были редкими, как падающие звезды, и поэтому стали для него ценностью, но это… это было… Если он думал, что чувствует себя неловко до того, то глубоко заблуждался. Сейчас словно кто-то выбил весь воздух из его легких и растоптал последние остатки его уверенности в себе.       Он не знал, издавал ли он при этом какие-то звуки, но она вдруг остановилась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, приоткрыв губы от внезапного понимания.       – О, Кеншин… Мне очень жаль. Мне так жаль. – Она покраснела и подняла руку к его щеке, поворачивая его лицо так, чтобы можно было заглянуть в глаза. – Кеншин, все в порядке. В этом нет ничего плохого. Мне было больно, потому что я не понимала, почему ты ушел. Я думала, что…       Ее мягкий тон и тихие слова успокоили его, так что он снова мог дышать.       – Я думала, что тебе не понравилось, или я сделала что-то неправильно, или тебе больно. – Она остановилась, в ее глазах плескалась неуверенность. – Или, может, я прикоснулась к тебе, когда ты этого не хотел, чтобы я это делала, или ты больше не мог этого выносить, потому что я знаю, как ты не любишь, когда кто-то прикасается к тебе, и ты делаешь все возможное, чтобы избежать прикосновений…       Кеншин моргнул. Она беспокоилась, не причинила ли она мне боль?       – Нет… Я, ох… Ты не сделала ничего плохого.       Они молча друг на друга посмотрели. Через некоторое время она выдохнула с облегчением.       – Слава богу. – И отняла руку от его щеки. Однако прежде чем он успел придумать, что сказать, она подняла взгляд и слегка наклонила голову, словно что-то рассматривая. – Тогда, возможно, в следующий раз нам следует все делать немного медленнее.       – В следующий раз?! – пискнул Кеншин. Будет еще один раз?       – Ну… да, – запнулась она, слегка покраснев. – Это же делают женатые люди, верно?       Каким-то образом все сохранявшиеся до этого страхи начали постепенно исчезать. Кажется, независимо от того, насколько несостоятельным он оказался и сколько ошибок допустил, она все еще хотела его. Это заставило его думать о себе лучше.       Что еще лучше, следующие несколько вечеров они осмелились изучить друг друга немного больше простыми прикосновениями и поцелуями, и это было очень приятно.       Однако, когда Томоэ в последний раз отправлялась в деревню, она упомянула, что разговоры о них – и, конкретно, о нем – приобретают неприятный оттенок. В конце концов, о молодом человеке, который сидит на своей ферме и ничего не делает, поползут не самые приятные слухи. Решение проблемы было очевидным. Им нужно начать продавать лекарства, ящик с которыми им принес Иидзука-сан несколько недель назад.       Без особой охоты Кеншин наконец открыл коробку и начал рыться в ней, пытаясь понять предназначение свертков и коробочек, которыми она была заполнена. Он не мог даже помыслить о продаже лекарств, в которых ничего не смыслил. К счастью, на обратной стороне были описания, в котором подробно описывалась цель и целесообразная цена для содержимого. Казалось, груз был собран с учетом того, что получатель не имеет никакого понятия об аптекарском бизнесе.       Проблема заключалась в том, что ему была незнакома почти половина иероглифов в описаниях. Он умел читать, но только самые распространенные знаки. Несмотря на то, что Мастер любил писать, после того, как Кеншин узнал достаточно, уроки были быстро свернуты. В конце концов, кендзюцу гораздо важнее.       Ему было немного стыдно признаваться в том, что требуется помощь – он боялся, что это сделает очевидным то, что он не являлся самураем. Но в конце концов, поразмышляв на эту тему, Кеншин рассказал Томоэ об обмане Кацуры-сана.       – Я задавалась таким вопросом, – сказала Томоэ после небольшой паузы. – Просто в твоих манерах есть любопытные пробелы. Словно ты знаешь что-то, но иногда становишься неуверенным в этом и следуешь за другими людьми.       Это была правда. Она действительно наблюдательная женщина.       Неудивительно, что она смогла прочитать все, что было написано на упаковках, и поэтому они изучили лекарства вместе. Вскоре после этого они начали посещать деревню и близлежащие дома, чтобы их продать.       Делать это вместе с ней было настоящим облегчением. Всякий раз, будучи неуверенным, он мог воспользоваться ее тонким советом и почерпнуть силу в ее спокойной уверенности. Поле завершения продажи они обсуждали, куда лучше пойти дальше. И хотя ему было нелегко, он всегда был легко обучаем. Так что для него самой большой трудностью было подойти к незнакомому человеку, потому что после знакомства он мог немного расслабиться и сосредоточиться на продаже.       Что в некоторой степени стало неожиданностью для Кеншина, так это то, что их дом оказался не таким уж уединенным, как он думал. В радиусе пары миль находилось довольно много соседей и у большинства были дети. Всякий раз, когда они видели выводок малышей, играющих во дворе, Томоэ смотрела на них с грустью.       Ему стало любопытно, и в конце концов он спросил ее об этом. Она тихо ответила, что наслаждается детским энтузиазмом и способностью находить радость в простых вещах. Он не знал, что ответить на это. Он многие годы не играл с детьми, вообще сказать по правде, с такого же возраста. Но наблюдая за детьми, он понял, что они ведут себя именно так, как она сказала. Счастливые, полные энтузиазма, невинные.       Может, если ей так нравится присмотр за детьми… что-то можно сделать? За детьми некому приглядывать, кроме их же братьев и сестер, так что, возможно, родители не будут возражать, если женщина, которой доверяют, будет присматривать за их детьми? Может, даже стоит собрать детей со всего околотка, чтобы они играли вместе?       Это была мысль. Кеншин не имел ни малейшего представления, как это сделать, но дело стоило того, чтобы его обдумать.       В любом случае, он начал привыкать к новой работе и даже стал посещать деревню вместе с Томоэ, пока она совершала покупки. Было так здорово сопровождать ее, и он был рад помочь ей и покупать ей подарки. Только вчера он увидел прекрасное ручное зеркало и выторговал его для нее, потому что оно ей идеально подходило. Она так изысканна, и ей будет легче укладывать волосы или наносить помаду, видя свое отражение.       Она так очаровательно покраснела, когда он вручил ей подарок, что это стоило любых затрат. Ему нравилось радовать ее. Она заслужила все счастье, что он мог бы дать ей.       Хотя сопровождать ее было приятно, сельские жители по-прежнему смотрели на них и шептались за спиной, когда они уходили. Но их взгляды уже не казались столь настороженными. Похоже, люди начинали понимать, что несмотря на все странности, он не опасен и занимается полезным делом. И в конце концов «эти Химура тихие, но честные и трудолюбивые люди».       Так хорошо было услышать это. И в глазах окружающих они были супружеской парой.       Так что они устроились в приятной, комфортной рутине – продажа лекарств, домашняя работа, уход за полем и совместное времяпрепровождение. Постоянные дожди привели к тому, что естественным для них стало тратить время на прикосновения, поцелуи и знакомство друг с другом.       Огонь весело потрескивал в очаге, заливая дом мягким светом, и они устроились на постели Томоэ и, сидя рядом, просто целовались. Это были не неумелые и жадные первые их поцелуи, а спокойная расслабленная близость. Чувствовать губы друг друга и делиться теплом, находя удовольствие в простом прикосновении…       Тепло текло по жилам, но не переполняло его, оставаясь просто устойчивым желанием.       Томоэ слегка раскраснелась, ее глаза были полуприкрыты, ее взгляд смягчился. Однако когда они в очередной раз оторвались друга от друга, чтобы вдохнуть, она положила ему руку на грудь, чтобы остановить его. Он удивленно моргнул, но не запаниковал. Она делала так раньше, и это был не отказ или протест – просто просьба прерваться. Они стали лучше понимали такие знаки, и больше таких недоразумений, как в первый раз, не случалось.       Но когда она просунула руки за спину, чтобы развязать оби… он не мог не напрячься. Прежде чем он успел озвучить свой протест, она взглянула на него и прижала палец к губам.       – Пожалуйста, я хочу попробовать кое-что… просто скажи, если это слишком.       Кеншин прикусил губу, занервничав. Однако несмотря на всю его настороженность, ему было любопытно. Нагота сама по себе не являлась проблемой – они жили вместе, и хотя он вежливо отворачивался, когда она меняла одежду или мылась, они все равно видели тела друг друга. Это было неизбежно.       Однако до сих пор негласным правилом было оставаться в одежде во время поцелуев. Он отчаянно надеялся, что она не ожидает от него… этого. Дело в том, что мужчины часто рассказывали о своих приключениях, когда возвращались из борделя. Он не думал, что способен на такое, и не хотел стыдиться, снова потерпев неудачу. Даже сейчас она почувствовала, что любая мелочь, которую она сделает, может перевозбудить его и все закончится, так сказать, в самый неподходящий момент. Это каждый раз заканчивалось слишком рано.       Она аккуратно сложила оби и отложила в сторону, а затем поднялась на ноги, позволяя кимоно упасть с плеч. Единственной одеждой, которая осталась, была ее нижняя юбка. Кеншин сглотнул и отвел глаза, не совсем уверенный, может ли он смотреть. Он слышал, как она складывала кимоно.       А потом опустилась на колени рядом с ним и нежно прошептала ему на ухо:       – Можешь посмотреть.       Ее глаза были прикрыты, а рука, которую она приложила к груди, была единственной вещью, прикрывающей ее молочно-белые груди… и она была прекрасна.       – Ох… – выдохнул он ошеломленно, пульс набирал обороты, в то время как разум даже отдаленно не мог придумать никаких слов в ответ.       В ее глазах мелькнули озорные искры, и она наклонилась вперед, смело взяла его руку и направила к своей груди. Он заколебался. Ну, если она так хочет?       Неуверенно, он прикоснулся к ее коже кончиками пальцев. Ощущения было невозможно описать, это было непохоже ни на что, что он когда-либо чувствовал. Ее полные груди были такими мягкими, округлыми, упругими… И прекрасно вписывались в его ладонь.       Ее щеки раскраснелись, а с губ слетел легких вздох, когда его пальцы нашли сосок. Кеншин слегка напрягся, готовый остановиться, но когда он поднял глаза, ее взгляд приглашал его, а ки ощущалась теплой, как летний день. Значит, ей нравится? Внутри вспыхнуло любопытство, и он переместился к другой груди, наклоняясь ниже. Один раз он бросил взгляд вверх сквозь ресницы, надеясь увидеть какой-нибудь знак, но она ничего не говорила, просто ждала, дав ему свободу в своем исследовании.       Он медленно облизал ее сосок. Она резко вдохнула, и потребовала:       – Сделай это снова.       Вдохновленный столь ясным запросом, он так и сделал – и она наградила его другим вздохом. Кажется, ей действительно это нравится, и он осмелел, решаясь пососать ее грудь, и она застонала.       Это подстегнуло его на дальнейшие действия, и безумная дерзость пробудилась внутри, из очевидности, что он может угодить ей таким образом. Он вернулся к ее левой груди, лаская правую рукой. Она была настолько чувствительной, что даже малейшее его прикосновение рождало звуки, которые он никогда не слышал от нее, сладкие звуки, которых ему было недостаточно.       Становилось на самом деле очень интересно выяснить, что еще вызовет ее вздох или стон. Он хотел угодить ей, и хотел увидеть ее наслаждение, и прямо сейчас и здесь был способ это осуществить.       Ее кожа заблестела от пота, а румянец распространился от щек на шею почти до груди. Может, она тоже может чувствовать тот жидкий огонь, что досаждал ему во время их близости? Раньше, вечерами, которые они проводили в поцелуях, она была такой спокойной и собранной. И хотя ей явно нравилось, такой реакции, как у него, не было. Сможет ли он зажечь в ней такой же жидкий огонь? И как это будет выглядеть? Ему было любопытно. Он знал, что женщины отличаются от мужчин, но было бы несправедливо, если бы он не могли чувствовать то же, что и мужчины…       – Кеншин, подожди… подожди минутку, – выдохнула она, затаив дыхание.       Выдернутый из размышлений, он поднял глаза, немного разочарованный остановкой, сказать по правде. Ему хотелось бы продолжить, чтобы выяснить…       Однако он даст ей все, что она захочет. Тихо вздохнув, он выпрямился, решив рассмотреть ее. Она выглядела прекрасно – раскрасневшаяся, вспотевшая, пытающаяся отдышаться. Тепло растеклось в его груди, и это было больше, чем желание, больше, чем просто удовлетворение, нет, это чувство было ничем иным, как тем, что люди называют любовью. Эту женщину он любил, свою жену, и он открыл в себе эти чувства к ней.       Он с гордостью улыбнулся. Он хотел сделать это снова, выяснить способ довести ее до самого края… но как? Это вопрос. Он слегка нахмурился, склонив голову.       Ее груди были его новыми фаворитками, сразу же после ее выразительных темных глаз. Ее соски высоко стояли, напрягшись от холодного воздуха, потемневшие от его ласки и сверкающие от его слюны. Какой прекрасный вид.       Ее дыхание немного успокоилось, отметил он нерешительно. Она уже хочет лечь спать? Сейчас и правда довольно поздно, но… было бы хорошо еще немного поиграть.       Открытия, сделанные сегодня, были удивительными. Лаская ее грудь, он мог не беспокоиться о том жидком огне, что загорается в нем, вместо этого заставляя ее чувствовать себя хорошо. Это было лучшее, что с ним случалось. Он мог быть счастливым и удовлетворенным, просто радуя ее и при этом не происходило того, что могло бы смутить его.       Рядом зашелестела ткань, и он посмотрел на нее. Она пододвинулась ближе к нему. О, снова к поцелуям? Ну, можно и так.       Запустив руку в его волосы, как она часто делала, она отклонилась назад и решительно потянула его за собой к своей постели. Он напрягся, глядя на постель с подозрением. Но касаться ее груди было так приятно, так что, возможно, она просто хочет прилечь, прежде чем позволить ему продолжить?       Он устроился рядом с ней, стараясь изо всех сил успокоиться и позволить ей любую прихоть. Ее глаза казались неуверенными, когда она посмотрела на него, прежде чем взять его руку в свою и направить к животу… нет, ниже? Она сунула их руки под ее нижнюю юбку, прямо между ног. Его дыхание перебилось. Он совсем не был уверен в этом, но…       Потом он ощутил влагу. Между ее ног была скользкая влага, за мягкими складками кожи, чуть ниже завитков волос. Он распахнул глаза. Она уже кончила? Нет, она сказала бы ему об этом. И хотя она казалась довольной, но это даже отдаленно не было похоже на то подавляющее ощущение, которое испытывал он. Может, женщины просто сильно отличаются?       Нахмурившись, он встретился с ней взглядом, заметив некий намек в ее глазах, а потом ее ловкие пальцы схватили его указательный палец и… о, так это средоточие ее женской сущности? Каждый мужчина, который участвовал в неприличных разговорах, говорил, что скользить внутри него было лучшим ощущением в мире.       – Осторожно, – прошептала она ему в ухо. – Это очень чувствительное место.       Кеншин кивнул. Видя, как ласки языком и губами ее груди вызывали ее стоны, он понимал, что это должно быть гораздо более уязвимым местом. Он осторожно попытался пошевелить пальцем внутри мягкого скользкого тепла. Он хорошо представил, как хорошо будет ощущаться оно его самым чувствительным местом... но достаточно самого крохотного и легкого прикосновения, чтобы заставить его кончить. Как он сможет выдержать это плотное влажное тепло? К тому же он никогда не посмеет предложить такую вещь ей.       Двигая пальцем внутрь и наружу, он задумчиво нахмурился. Хотя это ощущалось правильным, это не вызывает ее вздохов или стонов, как раньше. Он просто не так много мог сделать, так что все, что ему остается, это двигать туда и обратно, или…       Проверяя предположение, он согнул палец, и она резко вдохнула. Да, итак. Это правильно, или…? Он снова согнул палец, поглаживая ее более решительно, и она застонала, низким грудным стоном, который вызвал волнение в животе. Так что была разница. Хм, это следовало обдумать, но не похоже, что трудно вот так ласкать ее, и ее груди были рядом, обнаженные и манящие.       Он вопросительно взглянул на нее. Она смотрела на него наполовину прикрытыми глазами, волнуясь, и ее щеки очаровательно раскраснелись. Может, она не будет возражать? Раньше она не возражала… Так что он смело наклонился вперед и лизнул ее сосок, наслаждаясь удивленным возгласом, вырвавшимся у нее. Смелее, подсказал следующий стон. Да, так лучше, усмехнулся он удовлетворенно. Продолжая двигать пальцем, нажимая на самую середину, он вернулся к ласканию ее сосков.       Она упала на спину и смотрела в потолок, хватая ртом воздух. Ее стоны прогнали тишину дома, пока он продолжал дразнить ее, а пальцы впивались в футон, ища, за что бы ухватиться. Кожа вся вспотела и раскраснелась, а звуки, что она издавала, были музыкой для его ушей. А когда он осмелился добавить еще один палец, ее стоны стали непрерывными, и она начала извиваться, вся напряглась, а потом сладкий звук сорвался с ее губ, низкий и почти неслышный шепот:       – Мммм… Кеншииин…       Ее мышцы пульсировали вокруг его пальцев, влага заполнила самый центр, и, как марионетка, которой обрезали нити, она упала на спину, когда напряжение отпустило ее.       Так вот как это выглядит для нее… Кеншин счастливо улыбнулся, убрал руку и вытер пальцы широким рукавом. Он осторожно сел, памятуя о постоянном ноющем давлении в низу живота. Тепло там было готово вспыхнуть, но это было ничто по сравнению с чувством достижения – ему удалось заставить ее кончить. Это вызывало в нем гордость, устойчивую уверенность, что он все сделал хорошо, сумев угодить ей так полно, так совершенно, как хороший муж должен угодить жене.       Лежащая там, обессиленная, она выглядела очень, очень мило. Он улыбнулся.       – Я люблю видеть тебя такой… ты прекрасна.       Легкий смех слетел в ее губ, и она открыла глаза, протягивая свою руку к его руке. Не было слов, чтобы описать то, как хорошо он себя в тот момент чувствовал.       Сильные дожди весьма ограничили путь к их дому. Не то чтобы это было плохо, особенно сейчас, когда у него появилось новое увлечение. Он чувствовал, что ему всегда недостаточно. Ему нравилось смотреть, как она получает удовольствие. Так получилось, что он хотел ублажать ее каждый день, и она была достаточно добра, чтобы обеспечить выход его энтузиазму.       Она действительно была замечательной женщиной.       Однако как бы ни было хорошо проводить все дни вместе, возникли и проблемы. Постоянный дождь и ночи, что становились все холоднее, действовали ужасно на их поле. Было слишком влажно, и каждый день, когда Кеншин ходил проверять посадки, он находил их во все более плохом состоянии. Растения страдали, их листья темнели, увядали и скручивались. И хуже всего было то, что он не имел ни малейшего представления, как с этим бороться. Лучшее, что он смог сделать, это выкопать канавы, чтобы слить избыток воды, но дожди все продолжались, и это не сильно помогало.       Независимо от их усилий, начинало казаться, что вся затея с полем была провальной. Даже Томоэ согласилась с ним, угрюмо наблюдая за тем, как развивается ситуация. Однако он был не готов сдаться. Он знал с самого начала, что будет тяжело, ведь уже конец сезона, и план необязательно сработает, но… это было их поле, и они упорно трудились над ним. Может, если дожди прекратятся, растения еще смогут восстановиться? Десятый месяц, почти зима, и затяжная сырость должна прекратиться, по крайней мере, так высоко над равниной.       Совершенно обычным днем, когда Кеншин бился изо всех сил, пытаясь отвести воду с поля, он почувствовал незнакомое присутствие, приближающееся к нему. Такое маленькое, едва заметное… единственная причина, по которой он обратил на него внимание в том, что оно быстро приближалось и ощущалось паническим.       Ребенок, как понял Кеншин, увидев маленькую фигурку, передвигающуюся по дороге к ним.       – Томоэ! Кто-то идет! – крикнул он в тревоге. Ребенок, бегущий таким образом, явно был напуган. Случилось что-то нехорошее. Закрыв глаза, он сосредоточился, пытаясь почувствовать… нет, рядом не было больше никого. Ни людей, ни животных.       Однако ребенок продолжал бежать так быстро, как позволяли его крошечные ножки, и бежал именно к ним. Теперь, когда он приблизился, Кеншин увидел, что это была маленькая девочка, и она казалась знакомой. Его глаза расширились, когда он ее узнал. Девочка была одним из детей их соседа, маленькая Аими-чан, и жила в нескольких милях от их дома.       – Кеншин-сан! Кеншин-сан! Вы должны прийти быстрее! – крикнула ему девочка, останавливаясь прямо перед ним. Ее глаза были полны панического страха.       – Что такое? – спросил он озабоченно, подходя ближе, но не зная, как ее успокоить.       Она держалась руками за живот, отчаянно хватая ртом воздух. Она явно пробежала весь путь так быстро, как только могла. Девочка икнула, и слезы побежали по ее щекам.       Однако прежде, чем он успел решить, что делать, Томоэ подошла к ним и опустилась на колени перед девочкой. Она услышала, как он зовет? Или увидела, как девочка бежит к ним? В любом случае, она не теряла времени, бросившись наружу. Она даже не бросила фартука, который всегда надевала, когда занималась домашней работой, и не сняла платок, который никогда не носила на людях.       – Успокойся, – мягко сказала Томоэ девочке своим спокойным уверенным тоном, пока ободряюще гладила ее по плечу. – Что случилось?       Паника постепенно отпускала девочку, и она перевела дыхание, поднимая взгляд, чтобы посмотреть на Томоэ, прежде чем обернуться к нему и взглянуть отчаянно.       – Папа и братья больны.       Только прозвучало последнее слово, как Кеншин побледнел – его память вернула его на много лет назад, когда он сам был маленьким мальчиком… бегущим за врачом, чтобы попросить о помощи так же, как и эта девочка. В животе все сжалось от страха, и он вдруг почувствовал, что его тошнит. Он же не врач! Он не знает ничего о болезнях! Что он может сделать? Что он может сказать?       Девочка обошла Томоэ и взяла его за рукав, как он когда-то давным-давно хватал Мастера, и посмотрела на него снизу вверх, умоляюще, плача беспрерывно.       – Пожалуйста, Кеншин-сан! Вы продаете лекарства, так что у вас есть лекарство, чтобы помочь им! Мама не хотела, чтобы я пришла, но папа и мои братья действительно больны. Я не хочу их потерять! Пожалуйста, Кеншин-сан! Вы должны прийти…       Не вопрос был помочь, но что он может сделать для них? Сердце бешено колотилось в груди, холодный пот потек по спине, волосы на затылке поднялись дыбом…       Томоэ взглянула на него, прежде чем ласково погладить девочку по щеке и мягко прошептать ей:       – Тсс, тсс… Мы придем и поможем, чем можем, малышка. Конечно мы придем.       Мы придем? Кеншин уставился на нее безучастно. Ну да… по крайней мере, они смогут дать им травы, что есть в аптечке. И если вопрос в деньгах, то они сделают это бесплатно. В конце концов, не похоже, что от их медицинского запаса зависит их существование, что же до остального…       Как я могу смотреть на то, как кто-то умирает от болезни?       Девочка постепенно успокаивалась, пока Томоэ шептала ей на ухо что-то утешительное, низким и нежным голосом. Этого было достаточно также, чтобы пробиться сквозь его растущую панику. Он сделал хороший глубокий вдох. Закрыв глаза, он снова вздохнул и медленно выдохнул. Да, мы поможем. Сухо сглотнув, он сжал руки в кулаки и собрал всю свою решимость. Сейчас не время для паники, не время вспоминать старые страхи. Он не маленький ребенок, который видел, как вся его семья умирает от холеры у него на глазах, он мужчина. Да, для этих людей он продавец лекарств, и лучше ему действовать таким образом.       Он кивнул Томоэ, и они вместе пошли собирать аптечку.