This one. Книга вторая. Ирисы под кровавым дождем

      Через два дня к ним пришел новый визитер.       Кеншин занимался с детьми во дворе, пока Томоэ готовила для них для всех напитки. Сегодня дети появились рано. Неудивительно – в середине зимы их обязанности по дому были невелики, и снег еще не выпал. Однако, хотя Кеншин был вовсе не против присматривать за детьми, ему было любопытно, что замышляет Томоэ.       Она долго собиралась.       И если подумать, вчера в деревне она с некоторой искрой в глазах упомянула, что у нее есть план, как отпраздновать Новый год. Кеншин беспомощно улыбнулся, и живот скрутило напряжением. Хорошая еда, немного саке, под настроение – таковы, скорее всего, были ее планы на сегодня, а потом? Они приближались к следующему шагу в их отношениях уже довольно долго. Может, сегодня вечером они наконец сделают этот шаг в неизвестность?       Прекрати, идиот, и сосредоточься!       Он встряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на игривой браваде Ичиро и Нобуро. Они оба держали в руке палки, не имеющие ничего общего с реальным оружием, но мальчики, казалось, наслаждались игрой, делая вид, что они известные мечники. Он не был против, когда они решили, что будут изображать Кацуру Когоро и Такасуги Синсаку в могучем стремлении победить ужасающего лидера Шинсенгуми Кондо Исами. Потому что, по логике, как взрослый, он должен был играть плохого парня…       Кеншин вздыхал и со слегка вымученным выражением отмахивался от шквала ударов мальчиков. Они старались изо всех сил, но не имели никакой подготовки, а скорость их атак уменьшалась за счет чрезмерных и крайне неэффективных движений. Ему было нетрудно одновременно отслеживать и блокировать их действия. В конце концов, хотя он был не так уж хорош в бою двумя руками, ему довольно часто приходилось вынимать вакидзаси для самозащиты на узких улицах.       Вдали он ощутил новое присутствие, но не мог заставить себя стать осторожнее. Присутствие ки было маленьким, сосредоточенным, но ощущалось неопределенно, что предполагало юность носителя. Возможно, новенький ребенок идет поиграть? Он встречал детей достаточно часто, чтобы знать их всех, и это присутствие не принадлежало ни одному из них, но ребенок, возможно, из деревни.       Затем он увидел источник ки – мальчик лет десяти или около того пристально смотрел на них с дороги, крепко сжав кулаки.       Кеншин никогда не видел этого мальчика, ни в деревне, ни вообще в округе. Это несколько озадачивало. Он считал, что знает большинство людей здесь, а мальчик был очень молод и вряд ли пришел издалека.       Ичиро и Нобуро заметили его невнимательность и тоже повернулись, чтобы посмотреть. Их любопытство было разбужено, даже Аими-чан и ее подружки прекратили игру с мячом.       – Кто это? – спросил Кеншин, стараясь сделать голос мягким.       – Я не знаю, – Ичиро, самый старший из детей, взял на себя труд ответить. Его голос звучал задумчиво. – Он не из деревни.       – Может, он хочет поиграть с нами? – предположила Аими-чан, но она тоже немного колебалась.       – Я пойду спрошу его! – объявил Ичиро.       В этом мальчишке не было неуверенности, даже в общении с незнакомцами. Кеншин покачал головой. Может, это и хорошо. С его странным цветом он выглядел пугающе для большинства детей, особенно поначалу. Он не слышал, что сказал Ичиро незнакомому мальчику, но почему-то мальчик рассердился. Его ки вспыхнула, и безо всякого предупреждения он зарычал, вскинул кулак и ударил Ичиро в лицо.       – Эй! – в тревоге крикнул Кеншин, прорываясь вперед, чтобы разнять их, прежде чем ситуация ухудшилась.       С какой стати он ударил Ичиро?       Конечно, Ичиро было свойственно быть слишком восторженным время от времени, как и все дети его соседей, но он не сказал бы ничего такого, чем можно было бы ответить ударом! Однако когда Кеншин наконец оторвал рычащих мальчиков друг от друга, незнакомец, даже не колеблясь, укусил его за руку, как дикая кошка.       – Атата! – Кеншин наполовину вздохнул, наполовину крякнул, отчаянно пытаясь сдержать проклятия. В конце концов, тут дети. Но… это было больно!       – Эниши?! – срывающийся голос Томоэ прорвался сквозь дымку боли. – Эниши, это ты?       И этот дикий ребенок вдруг напрягся всем телом, вывернулся из рук Кеншина и радостно завопил:       – Сестра!       Не может быть, не может этого быть, ради всего святого… Дрожь пробежала по его позвоночнику, словно в предчувствии, пока он смотрел, как этот дикарь бежал в объятия его жены и обнимал ее изо всех сил. Томоэ встала на колени, обнимая мальчика в ответ, бормоча что-то успокаивающее ему на ухо. Ее ки бушевала оттенками морозного холода и тепла, ощущавшегося гораздо интенсивнее, чем каждое по отдельности. Когда она сгребла мальчика руками, было ощущение, что она защищает его от всякого зла с яростью медведицы, защищающей своего детеныша. Только приблизьтесь, и вы об этом пожалеете, казалось, обещала ее ки всем, кто мог почувствовать это.       Это, должно быть, сон, какой-то кошмар наяву. Что угодно, только не реальность, подумал Кеншин с изумлением, когда его жена встала, обняв мальчика одной рукой и приглашая их обоих внутрь.       По-видимому, этот мальчик – Эниши-кун – ее брат.       Кеншину не нужны были ее слова, чтобы увидеть ожесточенную любовь в ее глазах. Нет, несмотря на внезапность и явную неправдоподобность этой встречи, свалившейся на голову, этот мальчик действительно брат его жены, и пусть он невоспитанный, с дурным характером, дикий, он все равно его семья.       В глазах Томоэ было столько надежды, когда она встретилась с ним взглядом. Очевидно, что она отчаянно хотела, чтобы они поладили.       – Твой брат… – Кеншин сглотнул, изо всех сил стараясь проигнорировать неуверенность, порожденную ужасным первым впечатлением от мальчика, и проблеск ревности, скрутивший живот, как коварная болезнь. Пот выступил на лбу, но он улыбнулся и решил начать снова. В конце концов, он мужчина, и его дело подавать хороший пример и надлежащим образом поприветствовать мальчика в их доме.       Он сделал шаг вперед и пробормотал:       – Да, теперь, когда ты сказала, я вижу, что у вас одинаковые глаза. – И точно так же, как его Мастер сделал когда-то, он протянул руку, чтобы потрепать волосы мальчика – то, что делали взрослые, когда успокаивали его собственные заботы и страхи.       Глаза мальчика вспыхнули, и прежде, чем ему удалось прикоснуться к нему, Эниши укусил его снова.       – Ух, – фыркнул Кеншин, шипя от боли. Что, черт побери, не так с этим ребенком? Сморгнув слезы, выступившие от боли, он увидел, что мальчик снова бросился под защиту Томоэ.       Томоэ с сожалением посмотрела на Кеншина, бросая короткий взгляд на дверь. Намек был очевиден.       – У вас, наверное, есть о чем поговорить. Я подожду снаружи. – Кеншин скривился, разворачиваясь, чтобы уйти, и потряхивая рукой, все еще болевшей после укуса. Никогда еще он не чувствовал себя таким ненужным в своем собственном доме, как в тот момент, когда Эниши гордым взглядом провожал его, пока он не скрылся, а Томоэ снова опустилась на колени успокаивать его.       Не оглядываясь, Кеншин вышел из дома.       Этот мальчик, Эниши… он меня ненавидит.       Иррациональная мысль. Так же, как и ревность, сосавшая под ложечкой, совершенно глупая, детская, низкая для мужчины, которым он старался стать. Томоэ давно не видела своего брата. Конечно, она хотела убедиться, что он в порядке. Конечно, они хотели бы побыть немного наедине.       Однако он не мог не остановиться и не посмотреть на тихий дом, на дверь, которая отрезала его от собственного жилища, став непроницаемой стеной между ними. Даже сосредоточившись, он не мог разобрать ничего, кроме едва слышного ропота, который легко заглушался ликующими криками соседских детей, вернувшихся к своим играм.       Он потер отекший круглый синяк на тыльной стороне руки. Мальчишка укусил с энтузиазмом.       Еще одна общая черта брата и сестры, отметил он с усмешкой, прежде чем громко вздохнуть. Так или иначе, он не знал, как, но ему придется спрятать свои чувства и постараться изо всех сил принять паршивца и быть с ним добрым, как только возможно. Если ни по какой иной причине, так ради Томоэ.       Его красивая замечательная жена была стабилизирующим фактором в его жизни, стеной, к которой он прислонился, когда все стало чересчур тяжелым. Конечно, она хотела бы, чтобы мальчишка жил с ними. Учитывая то, что Эниши искал их в одиночку, о нем, скорее всего, некому было заботиться. В конце концов, для мальчика его возраста было рано путешествовать в одиночку.       Откуда он пришел, в любом случае?       Кеншин нахмурился. Долгое время он предполагал, что у Томоэ, как и у него, не было семьи. Но что если она сбежала из дома? Он так мало знал о ее прошлом – всего несколько обрывков, что сложили очень несовершенный образ, но он принимал его, потому что знал, как разговоры об этом печалят ее. Но если у нее есть младший брат, сколько еще родственников осталось?       Сколько еще сюрпризов его ждет?       Тем более, что паршивец – нет, Эниши – был намного моложе ее… Нет, не стоит забегать вперед. Ты знаешь, что она расскажет все в свое время.       Что касается мальчика, как Эниши нашел их? Никто, кроме Кацуры-сана и Иидзуки-сана, не должен был знать об этом доме. Ну, поначалу Томоэ часто ходила в деревню в одиночку, но она не послала бы письма. Она знала так же точно, как и он, насколько важным было скрывать их местоположение. К тому же, она была удивлена, когда увидела своего брата. Ее голос, срывающийся от шока, недоверчивый, тоже говорил об этом.       – Кеншин-сан! Кеншин-сан! Что случилось? Вам плохо? – кричала ему Аими-чан, глядя полными беспокойства и любопытства глазами.       – О, извини, я иду. – Он улыбнулся, отталкивая прочь неприятности и разочарование. В конце концов, хотя он не мог объяснить весь этот беспорядок, у него было стойкое ощущение, что новогоднее веселье придется отменить.       Когда солнце начало закатываться, Кеншин проводил детей по домам. Отчасти для того, чтобы очистить мысли перед встречей с Эниши… но также и для того, чтобы извиниться перед Кичиро-саном и Мидори-сан от его имени. Если брат Томоэ будет жить с ними, это единственно правильный путь постараться изо всех сил не портить отношений с соседями.       На виске Ичиро выросла довольно большая шишка, но, кажется, это не опасная травма. Кеншин пережил свою долю ударов и ушибов во время тренировок с Мастером, так что он имел некоторое представление о таких вещах. Однако, чтобы быть до конца уверенным, он снова проверил опухоль, несмотря на протесты Ичиро – мальчик все время говорил, что чувствует себя прекрасно, и ему не больно.       У Кеншина были сомнения в обоснованности этого заявления. Его собственная рука все еще болела, и он видел, сколько сил вложил Эниши в свой удар. Однако если Ичиро хочет игнорировать боль и хорохориться перед братьями и сестрами, кто он такой, чтобы отговаривать его?       В конце концов, они же играли в храбрых воинов, и, как ни глупо это выглядело, мальчики настроились действовать как герои их истории. Странно было понимать, сколько лет пролетело с тех пор, как он разделял подобные мысли, но теперь… теперь он знал, что герои не всегда такие черные и белые, какими их рисуют сказки.       Неодобрение Мидори-сан было очевидным, когда он объяснил, что случилось. Кичиро-сан, однако, отмахнулся со словами «мальчики есть мальчики» и просил его забыть об этом, что это не его вина, что этот злобный ребенок оказался его родственником.       Аими-чан и мальчики весьма бурно выразили желание прийти завтра. Кеншин согласился с некоторой неохотой, напомнив им, что они должны попытаться принять Эниши в игру. Может, они просто начали не с того, и нужно приложить чуть усилий, чтобы подружиться с мальчиком?       Отпущенный с наилучшими пожеланиями, Кеншин отправился домой.       Однако вместо того, чтобы застать Эниши в доме, обедающим вместе с Томоэ, он увидел его на перекрестке дороги, ведущей к его дому. В глазах мальчика блестели слезы, и он сердито выплюнул :       – Ты! Хоть бы ты пропал!       У Кеншина даже не было возможности ответить ни одного слова, прежде чем мальчик сорвался с места и убежал, оставив его целиком и полностью растерянным. Кеншин предполагал, что он останется с ними навсегда… Следует ли ему бежать за ним? Но сможет ли он что-то сделать? У Эниши с ним проблема, это очевидно. Скорее всего, будет только хуже, если заставлять Эниши говорить с ним.       Однако мальчик так молод и так зол…       Томоэ позволила ему уйти. Возможно, у Эниши есть семья или его ожидает тот, от которого он зависит? Да, это имеет смысл.       Однако Кеншин не мог избавиться от чувства любопытства, когда достиг дома. Он отметил, как сосредоточенно она пишет в своем дневнике, а ее ки ощущалась холоднее, чем когда бы то ли было.       – Эй… – начал он нерешительно, облизав губы. – Куда пошел Эниши?       Она захлопнула дневник, обернувшись, как испуганный олень. Ее глаза расширились, страх и даже паника мелькнули в ее взгляде.       Что…? Почему она… ? Кеншин замер в шоке. Что могло ее так испугать? Она никогда не боялась! Он сухо сглотнул, а потом, стараясь сделать голос как можно более мягким, спросил:       – Что такое?       – Эм…       … Это вина в ее глазах?       – Эниши… – заколебалась она. – Он возвращается в Эдо.       – В Эдо? – Кеншин уставился на нее. Это же… почти триста пятьдесят миль. Она оставила свою семью и прибыла так издалека? Зачем?       – Ах… тебе, наверно, интересно узнать обо мне, – прошептала она, глядя в сторону, пальцами цепляясь за потрепанный дневник. – Я никогда не рассказывала тебе. До сих пор я думала, что не должна вообще говорить о прошлом. Но, может быть… это хорошая возможность поговорить об этом.       Было неправильно видеть ее такой неуверенной, замечать, как она избегает его взгляда. Она не должна чувствоваться такой холодной, такой далекой, словно она снова выстраивает стену вокруг своего сердца. Что бы ни случилось, чем бы ни обернулись ее слова… она никогда не должна испытывать чувство вины.       Это было неправильно.       Она так невинна и чиста… каким ему никогда не быть. Кеншин тихо выдохнул и подошел к ней, взял ее ладонь в свою и успокаивающе сжал.       – Позже. Пожалуйста, не грусти так. Я подожду столько, сколько тебе нужно.       Наконец ее глаза встретились с его глазами, и она с благодарностью кивнула.       Он застенчиво улыбнулся, и уверенность, что все сделано правильно, поднялась в его груди. Неважно, что бы ни случилось, что бы ни опечалило ее так… он будет рядом с ней, так же, как она всегда была рядом с ним. Неважно, какие невзгоды грядут, они справятся с ними вместе.       Они ужинали в тишине.       Пища, приготовленная ею, была восхитительной, как всегда, и он наслаждался, не настаивая на разговоре. Он мог дать ей все возможное время, чтобы собраться с мыслями, прежде чем приступить к болезненным темам. В конце концов, именно ее спокойствие позволило ей пережить те ужасы, от которых она бежала.       Непросто вспоминать о тех временах, это он знал по себе. Его прошлое также было полно тьмы. Проще всего не касаться проблем.       Привычными движениями она начала собирать посуду и готовить чай. Он поднялся на ноги и подошел к двери, чтобы выглянуть наружу.       – Неудивительно, что так похолодало – снег идет. К утру закроет всю землю, – пробормотал он задумчиво. Кеншин так давно ждал снега, и вот теперь он выпал. Они в безопасности теперь, пока он не растает, в этом нет никаких сомнений.       Однако несмотря на облегчение, он не мог не чувствовать неловкую напряженность между ними, холодность ее ки, печаль в ее глазах. Нет. Сейчас не время восхищаться такой простой вещью, как снегопад.       – Я говорила тебе, что моя семья из Эдо, – начала Томоэ мягко, спокойным и тихим голосом – холодно, почти бесстрастно. – Нас было трое – мой отец, мой брат и я. Мы жили мирно. Мы были не столь обеспеченными, чтобы иметь лишние деньги, но мы не бродяжничали и не голодали. Мой отец ничего не знал о боевых искусствах или науке, но он был добрым и любящим человеком, добрым к своей семье и соседям.       Она сидела у очага, сжимая чашку с чаем в руках. Но в ее глазах плескалось такое горе, какого он не видел никогда. Почему ее семья для нее настолько болезненная тема? Ничего подозрительного в ее словах не было. Он всегда знал, что она женщина благородного происхождения. В классе самураев полно таких семей, как ее семья.       – Моя мать тоже была добрым человеком, но она всегда была хрупкой и болезненной… Она умерла вскоре после рождения Эниши. Эниши никогда не знал ее – я всегда заботилась о нем. Он любит меня так, как любил бы ее. – Ее голос слегка дрогнул. – У него есть склонность слишком жестко судить людей, и он несколько отбился от рук, но он хороший мальчик. Когда было объявлено о моей помолвке, он закатил истерику. Это худшее, что он когда-либо делал.       Помолвка? Кеншин замер, сердце пропустило удар. Она была помолвлена? Она была влюблена в кого-то?       Ревность скрутила живот, жестко сдавила горло и мучительно долгое время не давала вздохнуть. Он закрыл глаза и сделал все возможное, чтобы подавить это чувство. Сейчас она его жена. И до того, как они повстречались, она была такой печальной и одинокой… Очевидно, случилось что-то ужасное.       Она помолчала, наливая ему чай, прежде чем грациозным движением протянуть ему чашку. Тепло ощущалось его рукой, но не было ничего успокаивающего в знакомом запахе. Не притронувшись, он отставил чашку на край буфета. Она избегала его взгляда. Вся ее поза была напряженной, скованной манерами и стеной вокруг ее сердца. Ее пальцы сжимали ткань кимоно, и единственным показателем ее страдания было рваное дыхание.       – Мой жених был вторым сыном в такой же семье, как наша. Мой друг детства. Как и мой отец, он не мог достичь многого, но был добрым и трудолюбивым человеком. В то время я очень его любила, и когда он сделал предложение, я была счастлива.       Она подняла глаза на него, и его заставило его сердце заныть. Он очень хотел бы привлечь ее в свои объятия и пообещать, что все будет хорошо, что все это в прошлом, что теперь и навсегда он рядом с ней. Но он не мог, пока печаль, как яд, разъедала ее душу, и она отпускала ее, впервые позволяя ему разделить это бремя.       – Несмотря на то, что я была счастлива, все, что мне удалось, это посмотреть на него с изумлением. Неважно, как я ненавижу это, но я с трудом могу улыбнуться. Может, поэтому… Я никогда не говорила ему, как была счастлива. – Она сделала паузу и посмотрела в сторону. Ее губы искривились, и она понизила голос, повторяя слова кого-то так, словно они ранили ее. – Если второй сын самурая не может сделать тебя счастливой, я, по крайней мере, могу стать известным как воин, сказал он мне. Он отложил нашу свадьбу и присоединился к киотскому Мимаваригуми. И он… не вернулся. Я не стала дожидаться новостей. Я отправилась в Киото за ним.       Она подняла голову, пристально глядя в его глаза, словно желая знать, понимает ли он.       – Он умер в месте, которого я не знаю. И счастье, которое могло бы у меня быть… умерло вместе с ним.       Ее ки была такой холодной, холоднее, чем мороз в середине зимы, а ее глаза… ее глаза были печальны, и яростны, и растерянны – все сразу, словно она потерялась в своем горе, а он был единственным, кто мог вытащить ее. Этого оказалось слишком много, ужасный вес словно придавил его грудь, и он не знал, как помочь. Не было слов, которыми он смог бы облегчить ее страдания, такую боль, как эта.       – Но, может быть… – Она остановилась, и резкий вздох прервал ее собранность. Ее глаза заблестели, а потом слезы свободно потекли по щекам. – Может, на самом деле это моя вина. Если бы я плакала тогда и попыталась остановить его…       Кеншин знал, что делать. Даже не думая, он подхватил ее на руки, когда она упала, как марионетка с обрезанными нитями. Она уткнулась лицом ему в шею и заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом, промочив слезами его кимоно. Было ужасно слышать такое, но он гладил ее по волосам и шептал утешительную ерунду ей на ухо.       – Все хорошо. Все в порядке. – Слова не имели никакого значения. Он закрыл глаза и дал ей возможность выплакаться, утешая ее настолько, насколько мог, и неважно, как незначительным было это утешение. – Тсс. Все хорошо. Все хорошо.       Полезно поплакать, чтобы отпустить ту боль, что скрывалась внутри нее все это время… как очистить старую загноившуюся рану, подумал он. Неважно, как больно слушать, как больно узнать, сколько она страдала, неся свое горе в одиночку…       Не с этого момента.       Когда рыдания, наконец, прекратились, сменившись короткими всхлипами, он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в лоб. Она вытерла глаза и нос рукавом и устало прислонилась к его плечу, в поисках простого утешения, что он предлагал ей. Она была довольно тяжелой, но он выдерживал ее вес безо всяких жалоб. Даже колючее ощущение в пальцах от недостатка кровообращения было не поводом попросить ее двинуться. Нет, он будет с ней столько, сколько ей потребуется. Он снова поцеловал ее в лоб, еще медленнее, позволяя губам задержаться, и погладил по волосам.       Через некоторое время, когда она, казалось, уже не была так выжата, она подняла руку, чтобы проследить шрам на его щеке, чтобы повернуть его лицо, чтобы поцеловать его в губы.       Это был нехороший поцелуй. Отчаянный, напряженный… почти болезненный. Но он вернул его без вопросов. Если она попросит, он даст ей все, что угодно.       Может, ей просто нужно забыть прошлое, хоть на мгновение.       Ее руки обвились вокруг его тела, осыпая губы свирепыми, голодными, жадными поцелуями. Он запустил руку в ее волосы и вернул их, наклоняясь, чтобы глубже исследовать ее рот, пить ее вкус, пробуждающий в нем пьянящее желание.       Когда она просунула руки под его кимоно, он не протестовал, просто ответил тем же, стаскивая верхнюю часть, освобождая грудь. Не было никакой необходимости в словах. Он наклонился, чтобы обласкать эти молочно-белые полушария, восхищаясь ее тихими стонами.       Когда ее рука опустилась вниз, чтобы погладить его ноющий член, он не стал уклоняться – просто выдохнул, позволяя ей облегчить то собравшееся внизу давление, которое возникло, стоило только жидкому огню потечь по его жилам. Он зарылся лицом в ложбинку меж ее грудей, двигаясь вверх, оставляя дорожку отчаянных поцелуев на ее коже, пока не достиг шеи. Все это время она ласкала его невыносимо. Конец был близок, так близок, еще немного и…       – Ооо, Томоэ! – выдохнул он тихо, словно оду богине, когда она довела его до края.       Она крепко поцеловала его, заглушая слова, слетающие с губ. Рукавом, мокрым от слез, она вытерла сперму, выплеснувшуюся на колени. Он не чувствовал стыда – не время для этого. Нет, несмотря на утомление, пронизывающее до костей, он, или она… он точно не знал, кто именно, может, оба вместе… но они встали и вытащили футон, сложенный в углу и развернули его.       Каким облегчением было упасть на постель, чувствовать мягкость изгибов ее тела против жесткости его груди и бедер, во время отчаянных поцелуев, торопливых движений и прикосновений, избавляясь от остатков одежды, чтобы стать как можно ближе друг к другу. Дыша одним воздухом, они пытались ощутить друг друга как можно полнее. И не было времени на мысли, только на чувства, во время этих старых как мир движений древнего танца мужчины и женщины.       Кожа покрылась потом, но он не чувствовал холода, хотя и должен был. Тепло между ними было невыносимо жарким, и когда он снова нашел ее грудь, было естественным ласкать ее языком, проскользнув рукой вниз, сквозь копну завитков, чтобы почувствовать мягкие складки и податливую влажность отверстия.       Он двигал пальцами внутрь и наружу, чтобы дать ей то облегчение, которого она так желала.       Она хныкала и стонала под его ласками, зажигающими жидкий огонь внутри. Ее дыхание становилось более жестким, более глубоким, ее глаза искали его.       – Больше! Я хочу тебя – внутри… Пожалуйста, Кеншин… – умоляла она.       Времени подумать над этим не было… Он устроился между ее ног, находя удобное положение, чтобы направить напряженный член внутрь ее…       А потом он оказался внутри.       О боги! Этот жар вокруг него! Его было слишком много, и этот жар был лучше, чем все, что он осмеливался представить! Он толкнулся глубже, чувствуя, как уступает тонкий барьер, и погрузился до самого основания, и… о боги, какое это было ощущение!       Она задохнулась, словно пытаясь подстроиться – и он остановился, стараясь взять себя в руки вопреки подавляющим волю ощущениям, ища в ее глазах одобрение действиям. Ее глаза были красными от слез, соленые дорожки высохли на пылающих щеках, но ее ки была теплой. И хотя во взгляде мелькала некоторая дикость, а губы раскрывались от мягких стонов…       – Пожалуйста, – прошептала она.       Всего одно слово, но его было достаточно.       Он должен был двигаться. Он знал, что должен дать ей то, чего она хочет… и он знал, что делать. Это было так знакомо, словно он всегда знал, что нужно делать. Этот инстинкт был заложен в спинном мозге. Так что он толкался вперед и немного отступал, прежде чем толкнуться глубже, и повторять это снова и снова. В этих движениях не было ничего изящного или подвластного воле, только поспешность и отчаяние, и абсолютное совершенство.       Он чувствовал себя так хорошо и так естественно, чтобы двигать бедрами таким образом, будто был рожден для этого. Она задыхалась и стонала так, словно тоже знала это. Словно она тоже наслаждалась этим, так же, как и всем остальным, чем они занимались.       Он двигался внутрь и наружу, внутрь и наружу, дыхание постепенно углублялось, пот потек по спине, когда каждый момент растягивался на целую вечность. Она выгнулась, закидывая ноги ему на бедра, чтобы притянуть ближе, и стонала, цепляясь руками за постель. Ее груди покачивались, глаза искали его, а затем дрожь пробежала по телу, а стенки запульсировали вокруг его плоти.       – О, Кеншин…       О боги, знает ли она, как красива в этот момент? Он глупо улыбнулся, и гордость поднялась в его груди. Он только что заставил ее кончить. Она кончила, а он по-прежнему напряжен. Он снова толкнулся внутрь, ощущая скользкую влажность пульсирующим и ноющим членом. О да, он все еще напряжен. Так напряжен.       Он на секунду закрыл глаза и низко застонал. О, как ему не хотелось, чтобы этот момент проходил. Однако боль в низу живота нарастала, и ее невозможно было игнорировать. Он был напряжен, напряжен настолько, что жидкий огонь, разливающийся по жилам, почти заставлял его двигаться. Он наклонился ближе, толкнулся глубже, ища что-то, что облегчит боль, нараставшую внутри.       Он стонал, содрогаясь, почти рыдая, продолжая толкаться внутрь и наружу, внутрь и наружу. Всего было слишком много. Давление и тепло, влажное тепло вокруг него – всего этого было слишком много, а потом словно струна лопнула, и жидкий огонь выплеснулся из его плоти внутрь нее, и на секунду, на одно благословенное мгновение все, что он ощущал, это умиротворяющую пустоту, которая осталась после.       Он рухнул поверх ее нежных изгибов, в безопасность ее объятий. Горло саднило, словно он прокричал о своей радости на весь мир, но это же не так? Он просто не смог сдержать звуков, рвущихся с губ, вот и все. Закрыв глаза, он ткнулся носом в основание ее шеи, туда, где еще сохранялся аромат белой сливы. Ее рука с нежностью погладила его мокрую спину. Он чувствовал себя настолько безопасно.       Как долго они пролежали так, пытаясь отдышаться, он не знал. Но когда наконец понял, что лежит на ней всем своим весом, то мгновенно соскользнул. Мягкий член выскользнул из ее лона – это было как покинуть дом, так комфортно было находиться там – она наградила его слабым вздохом облегчения, что для него значило больше, чем собственное удобство, когда он прилег рядом с ней.       Ее лицо было в беспорядке. В беспорядке была она вся, впрочем, как и он.       Он протянул руку, чтобы погладить ее волосы. Ее красивые темные глаза смотрели на него, и тепло разлилось в его груди – чувство, имя которому любовь, и ничего иного быть не могло.       – Эй, как ты, – улыбнулся он.       В ее глазах не было никакого намека на печаль или горе. Нет, яд, разъедавший ее душу, исчез, и она стала спокойной и свободной.       – Спасибо, – прошептала она после небольшой паузы.       – Мы грязные. – Кеншин провел пальцами по ее щеке и подбородку.       Уголок ее рта приподнялся – еще не настоящая улыбка, но близко к ней. Ни один из них не был в полном порядке, но, по крайней мере, никто больше не был сломленным.       Через некоторое время липкая влага, высыхавшая на коже, заставила их подняться. Кеншин развел огонь и с некоторым ворчанием отворил дверь, чтобы зачерпнуть пару ведер снега снаружи. На улице действительно было очень холодно. Снег падал тяжелыми хлопьями и покрыл землю уже на ладонь. Томоэ растопила снег в чайнике, чтобы помыться.       В тусклом свете убывающего дня они вымыли друг друга. Это была успокаивающая процедура, приятная.       Он чувствовал себя очень хорошо. Одевшись, они сели возле стены, обернувшись одеялом, и смотрели на огонь.       Некоторое время они оба просто сидели в тишине, наслаждаясь обществом друг друга. Он снова начал думать о ее словах, о прошлом, которое она вспомнила. Она так много страдала, она потеряла все, что имела, из-за этого восстания, и хуже того, ее жених и ее семья были на стороне Бакуфу.       Но в том безумии, что творилось в Киото, не было ли правдой то, что обе стороны – и повстанцы, и те, кто поддерживал Бакуфу – боролись за свои убеждения? Он чувствовал естественным выразить свои мысли вслух, обосновать это – его надежды, его выбор, реальность войны, которую он понял слишком поздно.       – Чуть больше года назад я поссорился со своим учителем и ушел от него, потому что хотел защитить счастье народа. Я хотел положить конец конфликту и начать новую эпоху… именно поэтому я присоединился к Чоушуу Ишин Шиши и стал хитокири Баттосаем. – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание и смочить губы. – Я полагал, что смог бы изменить ситуацию своим Хитен Мицуруги Рю, но на самом деле… это оказалось не так просто. Я убивал и убивал, а новая эра не приблизилась ни на шаг. Я был просто убийцей. Я похоронил свои чувства, но в моем сознании туманный запах крови всегда был поблизости.       Страшно было понимать, что все обернулось именно так, как и предсказывал Мастер – он стал массовым убийцей. Так же, как и то, что люди говорили о нем – он впадал в безумие. Глаза Томоэ были спокойными, неосуждающими. Она просто слушала и была рядом, вместо того, чтобы судить или презирать его.       – Так было, когда я встретил тебя. Твои вопросы разогнали туман вокруг меня. Потерянное здравомыслие вернулось ко мне.       Если бы не она, он действительно не знал, как пережил бы хаос этого лета, когда кровавый туман всегда был рядом с ним. Он умолк, распахнув глаза в понимании – сейчас не было никакого другого запаха, кроме ее запаха. Слабый аромат белой сливы, который она любила.       – Впервые я осознал важность разнообразия человеческого счастья. Неважно, насколько велика сила Хитен Мицуруги, неважно, как я старался применить свои навыки, нет человека, который может изменить эпоху в одиночку. И конечно, он не сможет осчастливить всех… Единственное, что он может, это защитить счастье отдельного человека рядом с собой, одного за другим. Но до этого…       Прежде, чем он сможет осуществить это, есть вопрос в видении ситуации Кацуры-сана. Он все еще верил в него. Он дал слово, и как бы ни было больно, до сих пор верил в дело Ишин Шиши. Так что у него не было другого выбора, кроме как быть убийцей, хитокири, до того дня, когда новая эпоха наконец-то наступит.       В конце концов, слишком много людей уже умерло ради мечты об общем будущем. Если он откажется сейчас, все жизни, которые он отнял, будут бесполезны – они станут бессмысленными убийствами, и ничем более.       Нет, независимо ни от чего он будет двигаться вперед и проложит путь для нового мира, даже если ему придется похоронить свое сердце. Эта решимость проникла глубоко внутрь, отозвавшись в самых дальних уголках его души. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.       – Но когда мы доживем до новой эпохи… Может, это глупо с моей стороны, но я хочу найти способ защитить людей, не отнимая жизнь. Я хочу найти способ искупить вину за то, что отнимал счастье других людей своими руками.       Это было правильно.       Кеншин повернулся, чтобы посмотреть на нее, и нежно прошептал:       – Томоэ…       – Да?       – Счастье, которое ты потеряла… На этот раз я буду защищать его. – Он потянулся к ее руке и мягко улыбнулся, и его глаза умоляли – пожалуйста, позволь мне защитить тебя, сегодня и завтра, и всегда. Пожалуйста, позволь мне держать тебя в безопасности – так что тебе никогда, никогда больше не придется страдать.       Ее темные глаза распахнулись, но она кивнула, и легкий румянец поднялся к ее щекам.       – Да.       А потом он увидел самое прекрасное, что только видел в своей жизни – ее улыбку, полную и безоговорочную.       Они сидели бок о бок, пока глаза не начали слипаться. А потом, по какой-то причине, проще всего на свете было лечь рядом с ней, чтобы упасть в тихую дрему.       И в ту ночь, в первый раз, они спали вместе, как две заблудшие души, что наконец-то нашли друг друга.       Странное ощущение покалывания на краю чувствительности разбудило его. Вспышка ки, настолько слабая, что едва ощущалась, к тому же удаляющаяся. Она не несла угрозы, поэтому он просто повернулся на бок и глубоко вздохнул, глубже закутываясь в теплый кокон одеяла. Так приятно было лежать, ощущая себя таким совершенно довольным. Постель такая мягкая, а он согрелся и расслабился насквозь.       Прошлая ночь была попыткой, и он и Томоэ выиграли, преодолев печали прошлого, не так ли?       Да, мы выиграли. Он улыбнулся и закрыл глаза, вдыхая ее запах, пропитавший подушку и одеяло. Мы выиграли, а потом наконец соединились как муж и жена.       Ему было так неописуемо хорошо. Никогда прежде он не чувствовал себя таким безоговорочно принятым, таким любимым. Он мечтательно вздохнул и повернулся на спину, вытаскивая руку из-под одеяла, чтобы прикрыться от солнечных лучей.       Ему пока не хотелось вставать.       Неважно, насколько уже поздно, он впервые спал в постели вместе с нею и хотел насладиться этим новым опытом… но тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь ставни, очень раздражали. Кеншин надул губы.       Он сунул замерзшую руку под одеяло. В доме было холодно – чертовски холодно. Его дыхание оставляло облачко в холодном воздухе. Томоэ еще не разжигала огня? Может, она тоже спала дольше положенного? Кеншин повернул голову, но место рядом с ним было пустым. Итак, она уже не спит? Что-то слишком тихо…       От этой мысли дрожь пробежала по спине, и он сосредоточился, пытаясь найти знакомое присутствие ки. Ничего. Не раздумывая дважды, он поднялся с постели. Где Томоэ?       Ей не было нужды выходить на улицу, не было нужды выходить из дома. Но ее нет внутри, это стало ясно за секунду. Ее кимоно, где ее кимоно? Она, как правило, аккуратно складывала его и оставляла на платяном сундуке на ночь, но сейчас его там не было. Ее гэта также не было возле дверей.       Кеншин, не озаботившись, чтобы одеться или накинуть обувь, вылетел из дверей. Земля на две ладони была покрыта снегом… и на этом белом снегу четко выделялись следы, идущие от дома.       Она ушла? Куда? Почему она ушла, не сказав мне?       Скользя босыми ногами по тропе, он бежал по следам, пока не добрался до дороги, где они сливались со многими другими.       О боже, почему она ушла?       Солнце стояло высоко, уже приближаясь к полудню. Как ему удалось так проспать? Как он умудрился пропустить ее уход?       Куда же ты ушла, Томоэ?       Его пульс бился быстро, и он не слышал ничего, кроме этого барабанного боя. Он пытался выровнять дыхание. Вдох и выдох, просто продолжай дышать, говорил он сам себе, чтобы обуздать панику.       Если, если она действительно ушла… Нет! Она не могла уйти. Она бы так не поступила! Не сказав мне, без веской причины…       Кеншин шагал, отчаянно пытаясь разобраться в следах на грязной дороге. Их было слишком много – следы гэта, соломенных дзори, большие и маленькие, они объединялись и путались в мягком свежем снегу.       О боги, о боги – я даже не знаю, в каком направлении она ушла!       Его босые ноги уже замерзли, и он задрожал, потирая руки о легкую юката. Было очень холодно. Зубы стучали, когда он, наконец, отправился домой, тщательно следуя ее следам, пытаясь думать связно. Он почувствовал бы, если бы кто-то пришел к их дому. Он всегда был очень чутким. Всегда. Независимо от того, насколько уставал, насколько безопасной была прошлая ночь, он никогда не пропускал постороннего присутствия, если оно оказывалось рядом…       Но было же присутствие, не так ли?       И я проснулся от этого…       Кеншин сглотнул, страх скрутил кишки, а потом он увидел это. Рядом с домом, на чурбаке, который он использовал, чтобы колоть дрова, лежало письмо, придавленное камнем. Нерешительно он потянулся за толстой, все еще сухой бумагой и развернул ее. Там была карта. И в правом углу выведены слова: «Мы заманили ее в ловушку. Если хочешь увидеть ее снова – приходи. Приходи, прежде чем ее время истечет».       Он почувствовал, как его сердце словно сжали в тисках. Желчь подступила к горлу.       Томоэ. Заманили в ловушку. Чтобы увидеть ее снова…       Красная дымка застлала глаза, завеса ярости была настолько сильной, что несколько секунд он даже не мог думать. Его ки собралась в пружину, словно змея, и взорвалась наружу. Дух внутри него пробудился от глубокого сна и впервые за несколько месяцев кипел на своей стороне стены, готовый и желающий…       Но его гнев был сильнее. Зачем ему дух? Нет, с этим раскаленным добела бешенством он не нуждался в холодности, апатии и оцепенении, которое он использовал, чтобы пережить агонию своих жертв. Нет, ради Томоэ – чтобы спасти ее от этих ублюдков, которые осмелились заманить ее в ловушку и поставить под угрозу ее жизнь, он убьет.       Он убьет всех их без раздумий.       Слова с карты эхом отдавались в голове. Томоэ. Ловушка. Защити ее. Ее время на исходе. Ее время. Истекает.       Он закрыл глаза и вдохнул, собрав ки и изо всех сил стараясь сохранить над ней контроль. Да, именно так. Сейчас не время бросаться бездумно. Оно наступит, когда он найдет ублюдков, что забрали его жену. Он убьет их всех, убедившись, что за каждую нанесенную ей обиду они заплатили десятикратно. Но сначала он должен найти их, и как удобно, что эти идиоты оставили ему карту.       Эти ублюдки понятия не имели, что они разбудили.       Я найду и верну ее.       Кеншин медленно открыл глаза, глядя на глубокие выбоины в снегу, в мерзлой земле, некоторые их которых достигли стены их дома. Он не удивился. В конце концов, ки опасное оружие. Вдвойне опасное, если ее выпустить таким образом.       Немного времени заняло приготовиться к бою. Его изношенные кимоно и хакама, старые наручи, что подарил ему Мастер много лет назад, и наконец его мечи. Было естественным сунуть его короткий изысканный вакидзаси рядом с катаной.       Место, где эти сволочи держали ее, находилось высоко в горах. Десять миль или около того, если он правильно прочитал карту. По такому глубокому и тяжелому снегу, скользкому от солнца, добраться будет тяжело.       Как они заманили ее в ловушку? Что есть у них, что у нее не было выбора, кроме как пойти?       Кеншин задумался.       Она не пошла бы по незначительной причине. А вчера она была такой напряженной, такой грустной. Эниши тоже плакал, не так ли? О чем они говорили?       Была ли угроза кому-то из ее семьи? Или может…       Эниши сбежал вчера. И если эти люди хотели устроить ловушку, мальчик мог стать легкой мишенью.       Черт, черт, черт… Я должен был пойти за ним!       Кеншин скривился, присаживаясь на край настила возле очага, натягивая дополнительную пару носков на замерзшие ноги, крепко подвязывая дзори. Они не очень подходили для передвижения по снегу, но лучше, чем ничего.       Но по какой причине эти ублюдки выбрали мишенью Томоэ и ее семью? У Юкиширо не было денег, престижа или власти – ну, по крайней мере, из того, что он знал. Так почему именно она стала целью?       Но что если цель не она?       Этим гадам не было никакого смысла нападать на нее ради нее самой, понял он, и сердце пропустило удар. Нет, это ради меня.       Это ловушка для меня. Они использовали мальчика, чтобы заманить Томоэ, а угрожают ей, чтобы заманить меня. Они хотят, чтобы я пришел на их территорию.       Однако от понимания замысла ничего не меняется. Даже если эти люди подготовили ловушку для него, у него нет иного выбора, кроме как идти. В конце концов, если он не придет, эти сволочи не будут иметь никаких оснований для того, чтобы оставлять Томоэ в живых.       Но кто эти люди? Бакуфу? Да, безусловно. Не может быть никого иного. Но какая фракция? Это слишком для Шинсенгуми, Мимаваригуми или других групп самураев, но подождите…       Этот убийца в черном! Что если речь именно об этом? Они знали о моей личности тогда, не так ли? Его горло пересохло, и Кеншин сглотнул. Боги, это именно то, чего он боялся эти последние недели, слушая дурные вести от Иидзуки-сана.       Тем не менее, ни один из его страхов не имел никакого значения, когда у них его жена. Никто из тех, кого бросало Бакуфу на него, не был достаточно хорош, чтобы остановить его. С силой Хитен Мицуруги он убивал их всех с легкостью. А с той яростью, что вела его сейчас…       У них нет шансов.       Томоэ, пожалуйста, дождись меня. Я спасу тебя. Обещаю.