This one. Книга вторая. Ирисы под кровавым дождем

      В последующие дни Кеншин приходил в себя чаще и оставался в сознании дольше. Его выздоровление шло медленно, даже с учетом осторожных прогнозов Мидори-сан… но ради Томоэ он старался.       Дети переживали за него и очень хотели, чтобы он побыстрее поправился, но их энтузиазм был утомительным. Откровенно говоря, у Кеншина не было сил даже на то, чтобы говорить с ними. Мидори-сан, кажется, замечала это и держала детей подальше от его угла. Однако это не означало, что ему было позволено лежать в тишине – если не Мидори-сан сидела у его постели, то ее муж составлял ему компанию, рассказывая анекдоты и смешные истории из повседневной жизни.       Кеншин не хотел слушать об их счастливой жизни или смотреть, как они наслаждаются ужином в кругу семьи. Он не хотел замечать восходы и заходы солнца… и то, что несмотря на его рухнувший мир, весь остальной свет продолжал жить.       Было бы намного проще закрыть глаза и заснуть вечным сном…       И все же Томоэ отдала свою жизнь, чтобы спасти его… и неважно, как заманчиво было бы последовать за ней, он не мог отвергнуть ее жертву. Так что Кеншин ел, пил и отдыхал.       В моменты просветления он не мог не признаться – хоть и самому себе – что был благодарен соседям за помощь. Они нашли его на грани смерти, отнесли его обратно, привели сельского врача, и даже сейчас были полны пугающей решимости ухаживать за ним до тех пор, пока он не поправится. Что еще более важно, они сделали все, что было необходимо, для Томоэ. Пока он был болен, они принесли ее тело, подготовили к погребальному обряду и сожгли, как положено.       Несмотря на то, что Кеншин не смог попрощаться с ней, он знал, что за ней ухаживали так, как сделал бы он сам. И за это он всегда будет им благодарен.       Мидори-сан даже сохранила шаль Томоэ, чтобы он мог вспоминать ее. Он смог по достоинству оценить ее задумку, даже если от этого сосало под ложечкой и сердце болело от страшной тоски. Но шаль была ощутимым напоминанием о том, зачем ему выживать, зачем бороться со своей болью… в одиночку.       В одиночку, как неестественный уродец, которым он был всегда.       С тех пор, как он очнулся, Кента начал проявлять беспокойство на своей стороне стены. Он с тревогой пытался успокоить его, предлагал любую помощь, какую только мог. Кеншин продолжал отталкивать его. Он не хотел ни утешения, ни помощи. За свою неспособность защитить Томоэ, за убийство самого дорогого для него человека в мире, он заслуживает каждую крупицу своей боли.       Несколько дней спустя сельский врач пришел проверить его раны. Почему-то старик был удивлен, что Кеншин не только пришел в себя, но и в здравом рассудке. На его вопрос врач объяснил, что Кеншин был без сознания в течение нескольких дней, и у них были обоснованные сомнения, проснется ли он по-настоящему и сохранит ли умственные способности.       По правде говоря, Кеншин не знал, что думать на этот счет. Смерть не страшила его, но потеря рассудка… Сама мысль о таком пробрала до мурашек.       Однако врач заверил, что теперь об этом не стоит беспокоиться. В конце концов, он проснулся и не заметил никаких странностей, не так ли? Затем врач удалил некоторые стежки из ран на спине и руках. Большие раны от железных когтей на спине оставили в покое, поскольку швы – единственное, что удерживало тонкие полоски кожи и подживающие повреждения вместе. Врач тщательно промыл раны, потыкал вокруг них, пытаясь найти признаки нагноения. К счастью, лихорадка выжгла возможную инфекцию.       Когда дело дошло до более мелких травм, в частности, до обморожения пальцев рук и ног… кожи отмерло совсем немного, но вместе с таким трудом заработанными мозолями. Однако под бинтами пальцы выглядели неплохо. Мерзко красные и мокнущие, но полностью сохранившие функции. Если он будет содержать их в чистоте и порядке, со временем все восстановится.       Это был четырнадцатый день после нового года, полные две недели со дня смерти Томоэ, когда Кеншин наконец смог самостоятельно сесть и съесть свой завтрак. Пища была простой – мисо и рис, но это уже большой шаг от той отвратительной баланды, которой кормила его Мидори-сан, чтобы ослабить анемию. Хотя по некоторым причинам он ощущал себя не вправе есть такие хорошие блюда. Их вкус слишком напоминал то, что готовила Томоэ, а он больше не заслуживал такого удовольствия.       Он просто… хотел добраться до дома, зализать там свои раны и понять, почему так случилось. Почему Томоэ в первую очередь пошла в этот проклятый лес? Когда Кеншин лежал, в сознании, но не в состоянии двигаться, глядя на потолок, он снова и снова прокручивал в голове свои туманные воспоминания, и чем больше думал, пытался выяснить ее мотивы, ее причины, тем меньше понимал.       Его собственные неудачи привели к провалу, что Кеншин осознавал со всей остротой. Но тем не менее его преследовала мысль – что если бы она не ушла в то утро? Если бы она рассказала ему все, что знает, может, все пошло бы по-другому?       Первоначально он предполагал, что эти сволочи схватили ее брата, и она ушла, чтобы выторговать жизнь Эниши. Но учитывая то, что ему сказала Мидори-сан, Эниши последовал за ним в лес по собственной воле и потом бесследно исчез. Очевидно, что Кеншин что-то упускал, какую-то важную часть головоломки, без которой все было не на месте.       Возможно, все бесполезно, слишком поздно восстанавливать цепь событий… но ему нужно было знать, каким образом все пошло наперекосяк.       Так что Кеншин поблагодарил их – грубоватую Мидори-сан, ее веселого мужа Кичиро-сана – и пожелал им счастливо оставаться. Дети были очень огорчены, увидев, что он уходит. Упрямый Ичиро и его храбрый брат Нобуро сохраняли хладнокровие, но Аими-чан залилась слезами, громко рыдая о том, как ей не хочется, чтобы он уходил.       Кеншин не был удивлен.       Однако у него не было никакого желания оставаться, и на его губах не появилось даже намека на улыбку, чтобы утешить ее. Все, на что он оказался способен, это на низкий торжественный поклон, прежде чем повернуться и уйти, не оглядываясь.       Обхватив урну с прахом Томоэ, одетый в свои запятнанные кровью и латаные одежды, которые теперь годились разве что нищему, он побрел по дороге сквозь снежную равнину. Платок Томоэ он обернул вокруг шеи. Оба меча висели на поясе и бились о голень, пока он, прихрамывая, брел вперед, опираясь на больные пальцы ног.       Его бы не удивило, если бы кто-нибудь, столкнувшись с ним по дороге, обошел бы его с отвращением. Он был грязен, и он знал это.       Только сегодня утором он увидел в чашке с чаем свое отражение… и новое украшение – подсохшую рану, пересекающую его старый шрам. Он осторожно поднял руку, чтобы погладить его. Томоэ из последних сил оставила ему этот порез. Ее последний подарок, напоминание о его неудачах.       Какая ирония. Как уместно – напоминания о двух его самых ужасных провалах связаны между собой и навсегда впечатаны в его лицо.       Он пытался спасти молодого человека, но вместо этого настолько укрепил его боевой дух, что у того не было другого выбора, кроме как умереть. Хуже того, он не смог дать ему чистую смерть. А теперь его ошибки привели к смерти Томоэ. Человек, которого он любил больше жизни, умер от его собственной руки. И какой мучительной смертью…       Влажный булькающий звук, когда она пыталась вздохнуть, преследовал его в кошмарах. Даже сейчас память была свежа – словно это случилось несколько часов назад, а не недель.       Кеншин всхлипнул, вытирая нос рукавом. Морозный воздух пробирал его сквозь лохмотья, заставлял дрожать влажную кожу. Казалось, его едва зажившие раны протестовали против каждого шага, отдающегося болью в швах.       Все равно.       Ему нужно получить ответы.       Их дом был пустым и холодным, что просто прекрасно устраивало Кеншина. Рассеянно он подобрал дрова из корзины, стоявшей рядом с дверью, и развел огонь. С его перевязанными руками было непросто справиться с кремнем, но когда дело было сделано, он просто сел рядом.       Усталость смежила его веки, и он зевнул, рефлекторно закрывая рот рукой. Даже смешно, каким слабым он стал. Прогулка всего в пару миль, а он готов упасть без сознания и проваляться так несколько дней.       Ветер, ворвавшийся в щель между ставнями, разбудил его, листая страницы дневника, оставленного на столе.       Этот дневник… Несколько мгновений Кеншин безучастно смотрел на него. Почему именно здесь? Из всех своих вещей Томоэ ценила его больше всего. Она часто писала в нем, а если не писала, то все равно эта книга всегда была при ней. Нельзя даже подсчитать, сколько раз он видел его в ее руках.       Говоря начистоту, иногда ему было любопытно, что там… но он никогда даже не рассматривал возможности нарушить ее доверие и частную жизнь, прочитав его.       … Но она что-то писала в нем прямо после визита Эниши, не так ли?       Кеншин посмотрел в сторону, сжав кулаки, раздираемый необходимостью знать и верностью к ее памяти. Он знал, что она не хотела бы, чтобы он прочитал ее дневник. Она всегда держала его при себе и закрывала, если он оказывался близко, так что он никогда ничего не видел, даже случайно.       Тем не менее сейчас дневник лежал на столе, и его страницы тихо хлопали на ветру.       Зачем?       Неуклюже, как старик, Кеншин поднялся на ноги. Ответы, в которых он нуждался, недостающие кусочки головоломки, возможность узнать, почему она так поступила – все было в этой книге.       И… она мертва.       А ему нужно знать, почему.       Впервые он провел пальцами по крепко сшитой кипе листков, чувствуя, как истрепались края от ее прикосновений. Даже сейчас он хорошо помнил, как она всегда носила дневник в кимоно, как раз над грудью.       Ее мысленный образ разбередил его сердце.       Помнить ее такой, снова увидеть ее спокойный и красивый лик перед глазами, почувствовать ее доброту, ее заботливое сердце и внутреннюю силу, на которую он всегда опирался – его как будто отправили на небо.       Кеншину хотелось плакать, но он не мог. Он был совершенно опустошен.       Он чувствовал святотатством открывать ее дневник, поэтому открыл его с конца, пролистав пустые страницы до последней записи. Он не станет читать больше, чем нужно… вот запись в последний день года.       Сегодня к нам в гости пришел Эниши. Я была удивлена, увидев его, но и очень рада. Он рассказал мне тревожные новости – так же, как и я, он ушел из дома. Он отказался рассказывать мне, кто присматривал за ним все это время, но когда он сказал мне «Тенчу наконец-то наступит для Баттосая», я поняла. Это те люди. Они не отпустят меня. Эниши передал мне сообщение от них, сказал мне, что я должна прийти на встречу с ними в горную хижину в первый день Нового года.       Что мне делать?       Эти люди поймали моего глупого слепого младшего брата в свою сеть. Они переманили его на свою сторону, пользуясь его детской манерой видеть все в черно-белом свете. Что ему сказали? Ту же сказку о злых, жестоких людях, которые должны быть привлечены к ответственности?       Я попыталась убедить его вернуться в Эдо, отказаться от его пустой мести. Это мой гнев, а не его… Я должна была понимать, что это не сработает. Как всегда, Эниши отказался прислушиваться к голосу разума и ушел в гневе.       Как мне спасти его?       Неважно, на что я надеюсь, эти люди не отпустят меня. Почему? Почему они не видят, что он больше не является угрозой? Это было так давно. Теперь он другой человек! Но они пришли за ним. Они держат моего глупого младшего брата в качестве заложника, чтобы обеспечить мою лояльность. Что я могу сделать?       Кеншин не знал, что и думать, все оказалось таким запутанным. Ее слова ничего не проясняли, только больше все запутывая! Все это не имело смысла. Кто эти люди? Наверняка убийцы, но что еще? Обеспечить лояльность? Томоэ знала их?       Должен ли я читать дальше? Кеншин колебался, сжимая дневник в руках. Он чувствовал себя не в праве вторгаться в ее личные мысли, но…       Медленно он перевернул страницу назад, но вместо обычного вступления увидел обрывок бумаги, выскользнувший из страниц – письмо?       Кеншин,       Пожалуйста, прости меня.       Я должна оставить тебя. Я оставила этот дневник тебе, чтобы ты смог понять мои действия. Эти люди не отпустят меня, и не откажутся от мысли держать у себя Эниши, пока я не расскажу о твоих слабостях. Не бойся, это будет неправда. Я изо всех сил постараюсь ввести их в заблуждение. Я не знаю, сработает ли это… но это единственный шанс, который есть у нас.       Даже без меня ты сможешь выжить. Ты должен выжить.       Кеншин, ты моя вторая любовь. Я ненавидела тебя, но теперь я люблю тебя, убийцу и нежную душу – меч и сердце в одном лице.       Ты будешь убивать снова и снова.       Я знаю, что ты будешь делать это не по собственному желанию, а для защиты, чтобы уберечь гораздо больше людей, чем будешь убивать.       Я прощаю тебя.       Твоя жена,       Томоэ.       Стало трудно дышать после того, как он прочитал эти застывшие строки. Кеншин тихо выдохнул, крепко зажмуривая глаза. Он знал, что она любила его, у него не было никаких сомнений относительно этого. Но читать эти слова на бумаге прямо сейчас было больно. Особенно эти последние слова «Я прощаю тебя».       Прощение…       Я убил ее.       Он не заслуживал ее прощения, ни капли! Но все-таки она спасала его, раз за разом. Она дала ему его здравомыслие, вернула ему счастье, умение находить радость в простых вещах. Она даже дала ему новую решимость продолжать борьбу… и теперь, она простила его?       Кеншин тихо вздохнул. Боги, как ему было больно, но он не мог плакать. Он хотел, но слез не осталось. Никогда, никогда еще он не чувствовал себя таким недостойным ее любви. Жалкое подобие человека, запятнанный кровью, слабый. Он даже не смог сдержать свое обещание перед ней. Как она могла любить его? Что она в нем нашла? Почему она простила его?       Почему она ненавидела его?       Почему эти ублюдки удерживали ее? Что произошло?       Он был так растерян! Но она оставила ему свой дневник, чтобы он смог все понять, так что Кеншин пролистал книгу к началу. Глупо надеяться, что все можно понять только из последней записи. Нет, она дала ему еще сотню вопросов.       Так что он начал читать о ее жизни в Эдо, длинные детальные записи о ее повседневной жизни, ее надеждах, радостях и заботах. Долгое время она была единственной женщиной среди мужчин в их доме. После смерти матери отец отдалился и погряз в работе. Вместо него за Томоэ взялись жены его коллег и друзей семьи, инструктируя ее, как должна вести себя девушка из хорошей семьи. Их неодобрение, высокие ожидания и постоянное недовольство малейшими неудачами заставили ее усвоить спокойную выдержанную манеру поведения.       Она заботилась о своем брате почти как о собственном ребенке. Она гордилась им, его успехами и радостями.       Кеншин грустно улыбнулся, нежно поглаживая страницы дневника. Когда он читал ее ровные и аккуратные строки, она как будто была рядом с ним. Он не знал о ней практически ничего, но все, что она написала, было так на нее похоже – как прямо взглянуть в прошлое, в которое она никогда его не посвящала.       И почему-то, даже если он не знал бы всего этого… это не имело значения. Он все еще видел ее мягкость и силу, ее внутреннюю борьбу и одиночество, и явную красоту ее души. Все, что было ей присуще, он уже знал, наблюдая за ней и проводя время рядом с ней.       Он читал дальше, желая насладиться этой краткой передышкой от ужасной реальности.       Он читал о маленьких радостях ее повседневной жизни, о ее любви к семье, о том, как она научилась готовить, чтобы сблизиться с отчужденным отцом. Он узнал о ее стремлении стать обычной, о ее страстных усилиях вписаться в то место в жизни, в котором она оказалась… а потом о ее счастье, когда ее просватали.       Это была договорная партия, как и большинство браков представителей ее класса.       Ее жених был тихим и трудолюбивым молодым человеком, которого она знала с детства. Его звали Акира, и он был вторым сыном друзей их семьи. Несмотря на то, что их родители назначили свадьбу на предстоящее лето, это не помешало Акире ухаживать за ней, присылать подарки, любовные письма, стихи, приглашать на целомудренные встречи, и она любила его за это.       В те мимолетные месяцы таинственный Акира был центром ее жизни… но она не знала, как выразить свои чувства.       Кеншин вздохнул и сделал паузу, устало потирая лицо. Он не чувствовал ревности. Как он мог ревновать? Если она была так счастлива, если она получила то признание, которого искала… какое имеет значение, что ее чувства были направлены на другого человека? Достаточно было того, что тогда рядом с ней был кто-то, кто был с ней и приносил ей счастье. Может, было бы лучше, чтобы все оставалось так – и она никогда бы не встречалась с ним.       Кеншин продолжил читать, почти вынуждая себя, но вместо ожидаемой романтики… нашел заботы и горе. Несмотря на все усилия, Томоэ не смогла подарить Акире улыбки и смех, на которые он надеялся, и он, услышав, что Киотский Мимаваригуми набирает бойцов, оставил свою невесту и пошел искать славы в бою.       В отличие от Шинсенгуми, Киотский Мимаваригуми состоял только из самураев высокого ранга и хорошего имени. Члены отряда был шикарными, ходили гордо и напоказ, и в основном занимались охраной богатеев. Откровенно говоря, Кеншин был невысокого мнения о них, но скрещивать мечи с ними приходилось довольно часто…       Томоэ хотела остановить Акиру. Она хотела сказать, что он уже достаточно хорош для нее, даже если у него нет ничего, кроме его кендзюцу, теперь, когда старший брат стал наследником клиники отца. Он не послушал ее. Он сказал, что прежде, чем станет ее мужем, ему нужно иметь что-то свое, что-то, чем она станет гордиться.       Затем, в четвертый день четвертого месяца: сегодня мы получили известие, что Киёсато Акира убит на дежурстве. Хотя я с трудом могу в это поверить, я переполнена сожалением, что не смогла его остановить.       Киёсато Акира. Кеншин произнес имя по слогам, и дрожь пробежала по спине. Имя ее жениха звучало знакомо. Он потер лоб ладонью, изо всех сил стараясь вспомнить. Он определенно слышал это имя раньше, но где?       Киёсато Акира Киотского Мимаваригуми…       Понимание ударило его как гром среди ясного неба, внезапное и насильственное. Глаза Кеншина распахнулись, когда он вспомнил молодого человека, отказывавшегося умирать, потому что он должен был жениться на своей возлюбленной. Даже когда его внутренности вывалились на мостовую, он отчаянно боролся, пытаясь добраться до своего меча, шепча знакомые слоги…       – То… мо… э…       Этот человек, что был самым большим провалом в его жизни… и был Киёсато Акира, жених Томоэ.       – Это был я, – тихо прошептал Кеншин, и его рука легла на шрам, который не хотел заживать. – Я украл счастье Томоэ.       Вот почему Томоэ написала, что ненавидела его. Именно поэтому она оставила свою семью и пришла в Киото. Именно поэтому она была в контакте с этими убийцами сёгуната. Каждая крупица ее боли, одиночества и горя – из-за него… и она простила его?       Кеншин был настолько ошеломлен его неожиданным открытием, что не заметил присутствия, приближающегося к нему и звука открываемой двери. Из его вины его вытащило учтивое замечание.       – Твое несчастье в том, что ты убил ее жениха. Ее несчастье в том, что она полюбила тебя. Всего лишь две несчастные судьбы.       Этот голос! И это присутствие! Но этого не может быть… Кеншин повернулся, чтобы увидеть человека, которого меньше всего ожидал увидеть на пороге своего дома.       Это он. Но почему он здесь? И почему именно сейчас?       И самое главное, как ему сказать человеку, которого уважал и за которым поклялся последовать и в огонь, и в воду, которого он не видел больше полугода и которого считал потерянным… выметаться к черту из его дома?       Кеншин не хотел никого видеть. Сейчас, когда он чувствовал себя так. Он посмотрел в сторону и сухо сглотнул, закрывая дневник.       – Это не твоя вина, – тихо пробормотал Кацура-сан. – Я слышал об этом.       Его постоянно присутствующий гнев вспыхнул внутри, разжигая яростный огонь. Как он смеет говорить, что это не моя вина? Как он смеет пытаться предлагать мне какое-либо утешение? Никто не имеет права говорить такие слова! Никто! Никто, кто не знает глубины моего провала! И в этот скоротечный момент Кеншину хотелось закричать, захотелось схватить свой меч, показать свою ярость, погасить напрасное сострадание в глазах его лидера, превратить это доверие в выворачивающие наружу страх и ненависть.       Один за другим Кеншин распрямил свои напряженные пальцы, сжимавшие ее дневник, и медленно выдохнул. Затем кивнул, только один раз.       Кацура-сан воспринял это как приглашение и вошел внутрь.       – Я уже послал кое-кого за предателем.       Предатель? Кеншин моргнул, наконец получив последнюю часть головоломки. Да, конечно. Был кто-то еще. Если бы убийцы сёгуната знали, куда он и Томоэ сбежали после ликвидации последствий великого пожара в Киото, они не ждали бы так долго. Нет, им нужно было узнать это от кого-то в Ишин Шиши…       – Это был Иидзука, – торжественно сказал Кацура голосом, полным сожаления. – Он продал тебя Яминобу Бакуфу. Они боялись тебя и хотели устранить как самую большую угрозу в Киото. Тебя, меня и все влияние, которое я получил. Без нас организованное повстанческое движение развалилось.       Так вот почему она ушла. Вот почему она решила, что эта битва не может быть выиграна… Томоэ знала, что эти люди придут за ними независимо от того, что они будут делать. Она не видела никакого выхода из ловушки и попыталась ввести их в заблуждение своей ложью. Кеншин опустил голову и посмотрел на дневник в своих забинтованных руках.       Он доверял Иидзуке и никогда бы не заподозрил его. Он пребывал бы в блаженном неведении о грядущей опасности, независимо от того, какой способ выбрали бы эти люди для атаки. Что если бы они пришли, когда у них играли дети? Что если бы они напали, когда он был навеселе после саке, хорошей еды, или расслаблялся в объятиях своей жены?       У нас бы не было никаких шансов, не так ли?       Ярость бушевала внутри, тяжелая и глубокая, вытаскивая эмоции из самых темных уголков его души. Ему хотелось кричать, неистовствовать… убивать. Дух ярился на своей стороне стены, готовый выплеснуться и растерзать врагов.       Нет, у нас никогда не было никаких шансов.       Кусочек мирной и счастливой жизни, что был у нас – это всего лишь сон, и ничего больше. Сердце Кеншина упало, и он покачнулся, напряженный, как натянутая тетива. Что-то нужно сделать, что-нибудь, чтобы избавиться от этого напряжения. Его взгляд упал на меч, прислоненный к стене…       Нет, соберись! Думаешь, она хотела бы, чтобы ты потерялся сейчас?       Кацура-сан, казалось, не замечал его трудностей. Он просто стоял посреди комнаты и смотрел на него с этим резким состраданием в глазах.       – Иидзука заплатит за свои преступления. Я послал моего нового человека за ним. Предатель получит по заслугам.       Кеншин заставил себя отпустить дыхание, которое сдерживал. Он не может позволить себе думать о ней сейчас. Когда Кацура-сан здесь. Позже он успеет разобраться со своими бушующими эмоциями. Позже.       Каким-то образом, он не знал, как, ему удалось подняться на ноги и вспомнить тонкости этикета, которым она так терпеливо учила его. Так что он поклонился Кацуре-сану и пригласил его присесть, как любого другого гостя, пока он достает принадлежности для чая. Его лидер проделал весь этот долгий путь только для того, чтобы встретиться с ним, и самое меньшее, что он мог сделать, это проглотить свою желчь и изо всех сил сосредоточиться на настоящем.       Все время вежливого обычая Кацура-сан не сводил с него странного взгляда. Жалость в его глазах была солью на раны Кеншина. Кеншин знал, что выглядит жалко, и не стоит ему об этом напоминать!       – Новый человек? – спросил он.       – Да, – приветливо кивнул Кацура-сан. – Опытный мечник. Его зовут Шишио Макото. Он оказался очень убедителен и бесспорно силен с мечом, так что я был рад его завербовать. Сейчас мы отчаянно нуждаемся в сильных бойцах.       – Шишио Макото… – Кеншин нахмурился. Он никогда не слышал этого имени раньше.       – Да… его происхождение и техники неизвестны. Он опасен, и его навыки находятся на одном уровне с твоими, – объяснил Кацура-сан. Он остановился на мгновение, прежде чем добавить, – было решено, что с этого момента он будет совершать убийства.       Кеншин был не уверен, как реагировать на это заявление. Несмотря на искусность, он ненавидел убивать. Так что даже лучше, что ему не придется быть хладнокровным убийцей… но что же будет с ним?       – Я больше не нужен? – колеблясь, спросил он.       – Нет, нам нужно твое искусство владения мечом. Каждый день силы Бакуфу охотятся на наших сторонников в столице. Если некого будет им противопоставить, повстанческое движение будет полностью уничтожено. – Во взгляде Кацуры-сана промелькнула сталь. – Химура, ты должен защищать Ишин Шиши в качестве мобильного атакующего. Это жестоко просить тебя об этом, но мне больше некого просить. Я хочу, чтобы твое сердце жаждало крови… и вело твой меч, парящий в небесах.       Ну вот, наконец.       Четкая команда.       Я должен был знать. Кеншин вздохнул, поглаживая ее дневник, прежде чем поднять голову и встретиться с его выжидающими глазами. Он понимал, о чем его спрашивают. Он знал теперь, какое горе и страдание это принесет ему. Он знал, что нет никаких героев в тех тенях войны, которые планирует Кацура-сан выпустить на Киото ради мечты о новой эре.       Даже тогда единственным вопросом, что имел значение, был – сможет ли он подавить свою боль и убивать для этого человека снова?       Кидо задумчиво погладил край безвкусной дешевой чашки, которую держал в руках. Когда он впервые увидел мальчика и разглядел, что случилось с ним за эти трудные месяцы, то был потрясен. Одетый в лохмотья, покрытый бинтами и заживающими ранами, Кеншин выглядел не более чем разбитая тень того наивного решительного мальчика, которого он завербовал в Чоушуу чуть больше года назад.       Неприятно ужалило то, что именно он нес ответственность за такое разрушение личности этого человека.       А потом мальчик поднял голову и встретился с ним взглядом… и впервые в жизни Кидо увидел чистую, несравнимую ни с чем ярость в его бледных глазах. Она лишь повернула кинжал в его собственных незаживающих ранах, потому что эта ненависть не была направлена на него или кого-то еще – это было бесцельной эмоцией, разожженной предательством, от которого так пострадали Кеншин и девушка.       И в этот момент Кидо подумал, что поездка была напрасной. Извинения и прощание уже были на его губах, когда мальчик… нет, мужчина перед ним проглотил подавляющие его эмоции и пригласил его в свой дом. Чтобы совершить такое, после всего, что ему пришлось пережить… он должен был иметь просто невероятную силу воли, и тогда Кидо понял, что Химура Кеншин не сломлен. Страдает? Да, безусловно. Но несмотря ни на что, он твердо знал, что Кеншин перетерпит всю свою боль и горе.       И за это Кидо его уважал.       Ему понравился молодой, наивный, идеалистически настроенный мальчишка, которого он встретил в Кихетай. Он нашел желания мальчика и его причины для борьбы достойными восхищения, но теперь понял, что уважает этого человека. Он все еще может опереться на Кеншина и его владение легендарным мечом Хитен Мицуруги, в этом нет никаких сомнений.       Это стало неожиданным облегчением. Им нужны борцы за общее дело.       Бакуфу привлекло на свою сторону много сильных людей. Такие имена, как Хиджиката, Сайто, Окита и многие другие, снискали себе славу, которую Бакуфу успешно использовало, направляя волну мнений населения против повстанцев. Шинсенгуми и Мимаваригуми теперь герои, которые защищают людей на улицах, а не опасные безумцы, какими виделись всем совсем недавно.       Чтобы добиться успеха, Ишин Шиши тоже нужна легенда в своих рядах. Легенда, которая посеет страх в рядах врагов и укрепит моральный дух соратников. Они нуждались в появлении сильного бойца, чтобы заручиться столь необходимой для революции поддержкой, чтобы добиться успеха.       И в отличие от любого другого мечника Ишин Шиши имя хитокири Баттосая еще шептали в Киото. Если им удастся превратить это безликое и внушающее страх всем имя в нечто большее, то Ишин Шиши вернет себе столицу и восстановит репутацию жестоких революционеров. Так что Кидо сделал свое предложение и стал ждать.       Ожидание повисло в длинном напряженном молчании.       Кеншин даже не смотрел на него. Он смотрел на книгу, которую держал в руках.       Кидо был не совсем уверен, что ему делать. Дать Кеншину время все обдумать? Да, возможно, это будет разумно. Кеншин был поглощен горем и, честно говоря, выглядел так плохо, что ему самое место на больничной койке. Поколебавшись, Кидо поднял свой меч и встал, извиняясь.       – Я вернусь завтра. Подумай об этом.       – Я понимаю, – прохрипел тихий голос у него за спиной.       – Химура? – Кидо напрягся.       Сунув книгу в складки кимоно, Кеншин неуклюже поднялся на ноги и подошел к окну, чтобы посмотреть наружу.       – Если я откажусь от меча сейчас, все жизни, которые я отнял, будут отняты впустую, – сказал Кеншин сухим и скрипучим от долгого неупотребления голосом. – Томоэ научила меня быть счастливым так, как простые люди. До тех пор, пока маленькое счастье каждого не будет защищено, я буду вынимать свой меч. Но когда придет новая эпоха… тогда…       – Ты оставишь свой меч? – медленно кивнул Кидо.       – Я не знаю. Но я больше никогда не буду убивать. Никогда… снова, – тихо поклялся Кеншин, и его слова шли из самой глубины души, звуча, как клятва на крови.       От этого в животе Кидо вдруг все скрутило от чувства вины, и он вспомнил, что его друг сказал ему в тот памятный вечер в Хаги. Такасуги утверждал, что он собирается уничтожить жизнь Кеншина, если заберет его в Киото. И, черт побери, он оказался прав. Доказательства были прямо перед глазами. Он должен был понять, что легендарный меч Хитен Мицуруги должен был не рушить старое, а защищать новое.       – Я буду ждать тебя в Киото, – тихо сказал Кидо. – Не торопись, приведи дела в порядок.       Он ушел, не оглядываясь.       В конце концов, ему так много нужно было сделать, а сожаления не помогут никому. Это просто еще одна ошибка в длинном списке неудач, записанных на его имя. Их будет намного больше, когда все это закончится. Ишин Шиши требуется Кеншин. И для такого человека, как он, нет места бесполезной сентиментальности.       Так что Кидо вздернул подбородок и пошел вперед с гордо поднятой головой.       Кеншин чувствовал, как исчезает присутствие Кацуры-сана. Он не знал, что и думать, как себя чувствовать – всего этого было слишком много, а он так устал и опустошен.       Чтобы быть абсолютно правдивым, ему действительно нужно подумать, что делать с предложением Кацуры-сана.       Будет трудно стать тем, чем им нужно. Ему придется убивать больше и больше людей, и не только специально выбранные цели, а всех, от кого нужно будет защитить людей Ишин Шиши. Учитывая то, что Киото сейчас под жестким контролем Бакуфу, это Шинсенгуми, Мимаваригуми и любые другие отряды, представляющие угрозу, квалифицированные и опытные бойцы, передвигающиеся группами.       И все же… в некотором смысле это было облегчением.       Убийства всегда бывают трудными. Дело не в мастерстве, нет – атака из засады всегда предполагается короткая по времени. Однако заметить группу людей, решить, являются ли они целью, а затем вырезать их всех без колебаний, вот что съедало его сердце.       Каждый раз.       Ну… если он правильно понял, Кацура-сан просто нуждался в нем как в бойце. Будет гораздо больше противников, но если он оказался достаточно сильным, может, он сможет сделать это так же, как Мастер много раз? Прогнать их одной угрозой боя, дать им шанс спастись, сдаться и сбежать?       Возможно, эта новая роль станет шагом к философии Хитен Мицуруги?       Кеншин всегда знал, что вернется к Ишин Шиши. Даже Томоэ знала это и приняла. Он по-прежнему хотел привести новую эру. Он до сих пор верил Кацуре-сану… и Томоэ – в своем последнем письме она написала, что он должен выжить, чтобы осуществить эту мечту.       Если он не пойдет, если он сейчас оставит свой меч, то все жизни, что он уже отнял, будут отняты впустую.       Он стоял на распутье, которое изменит его жизнь.       Но услышав о предательстве Иидзуки… Кеншин был зол, достаточно зол, чтобы не хотеть иметь ничего общего с Бакуфу или Ишин Шиши. И нисколько не помогало то, что он знал, что, не присоединяясь к восстанию, может сделать свою часть дела, просто помогая людям. Томоэ научила его этому. Однако он пообещал свой меч Кацуре-сану, и Томоэ приняла этот факт, понимая, почему он был готов отдать свою душу и тело за общее дело.       И если она считала, что за лучший мир, за новую эпоху стоит бороться, он будет бороться. И неважно, как это больно.       Кеншин не мог сказать, как долго он стоял, глядя в окно. Холодный воздух продолжал дуть сквозь щели окна, а слабого тепла от очага было недостаточно, чтобы прогреть дом. Он знал, что нужно закрыть окно, подбросить дров в огонь, прежде чем он погаснет, и привести дела в порядок, как выразился Кацура-сан.       Он вздохнул. Эти эмоции утомили его. Он чувствовал себя выжатым досуха. Душу и тело терзала ноющая боль. Но он был нужен в Киото.       Сегодня идти уже поздно. Солнце уже садилось, а до столицы день пути. Целый день, учитывая то, как трудно и утомительно ему будет идти со всеми своими травмами.       Так что сегодня лучше всего отдохнуть… пройтись по дому, найти то, что нужно взять с собой, приготовить поесть. Кеншин бесстрастно отметил, как заворчал его живот. Большую часть прошлой недели, что он провел в доме Мидори-сан и Кичиро, ему пришлось есть самую отвратительную бурду из известных человеку – бульон из гороха, крови и печени, чтобы вылечить его от кровопотери. У него не было ничего из перечисленного, потому что дом остался таким же, каким оставили его Томоэ и он в тот роковой день.       Нет! Не думай об этом сейчас! Кеншин нахмурился и сделал глубокий вздох, погладил дневник, спрятанный в складках кимоно напротив сердца. А потом начал готовить ужин.       Это был странный опыт. Хотя он умел готовить и знал, где лежали продукты, он ни разу не готовил в этом доме. Это всегда делала Томоэ, это была ее обязанность и ее гордость. Даже сейчас он видел ее руку везде – в аккуратно разложенных ингредиентах, приборах, посуде, мисках, в логике их размещения – все ему напоминало о ней. Но так или иначе, ему удалось сварить немного риса, добавить немного сушеной рыбы и овощей со своего огорода прямо в кипящую воду, чтобы смягчить их. Не совсем приличная еда, но это было то, что он мог легко приготовить.       Есть мягкую кашицу было… неправильно. В этом доме каждый прием пищи был наслаждением.       Маленькая деталь, но она добавляла неправильности происходящему и заставляла его замечать это. Как все казалось немного неправильным, причем не только в доме, но и везде, где Томоэ бывала рядом с ним.       Если бы только он мог плакать, отпустить свою боль…       Кеншин вздохнул и тихо потер глаза. Он понимал, что теперь, когда в доме достаточно тепло, чтобы раздеться, ему нужно проверить раны. Неохотно он выскользнул из рукавов и размотал бинты с торса. Более глубокие раны в плече не открылись, пока он шел домой, и стежки держались вполне неплохо. Он поморщился, увидев, как тонкая кожа начала нарастать возле ниток. Хороший признак, можно удалять их. Однако, похоже, ему вряд ли удастся сделать это в одиночку, по крайней мере, с длинными порезами на спине…       Мне нужно будет найти другого врача в Киото, не так ли?       Было отвратительно обматывать грязные бинты вокруг ран, но у него не было других. К тому же, если он до сих пор не умер от инфекции, лихорадки и битвы с беспамятством, насколько вероятно, что умрет теперь? Раны подождут.       Так что на данный момент ему нужны теплая одежда, немного продуктов, одеяло на всякий случай, если понадобится присесть в пути… толстые носки и рукавицы, отметил он криво – если его мокнущие пальцы ног и рук снова замерзнут, он может лишиться их.       Рытье в ящиках и сундуках в поисках необходимого тоже ощущалось ужасно неправильным, и неважно, что это было необходимо. Снаружи уже стемнело, когда все было собрано. Однако его багаж уже становился слишком большим и тяжелым, так что ему нужно решать, что еще из вещей он возьмет.       Прах Томоэ, ее шаль, ее дневник, определенно – это те вещи, которые он не оставил бы ни за что на свете. В конце концов, ее нужно похоронить в хорошем буддийском храме в Киото. Она заслужила хорошее место поминовения.       Но остальное? На это решиться было сложнее. Одежда Томоэ, ее набор для вышивания, зеркало, что он ей купил, щетка, которой она расчесывала свои волосы…       Кеншин прикусил губу и провел пальцами по щетке. По неведомой прихоти он сунул ее в походную сумку. Ей нравились его волосы. Может, он научится ухаживать за ними, содержать их в порядке, ради нее.       Но дело в том, что было очень много вещей, которые она любила, которыми она пользовалась, чтобы сделать их маленький домик уютным. Все, абсолютно все здесь напоминало ему о ней, и он не мог взять все это с собой. Даже если он наймет тележку, просто непрактично брать все это. Киото стал беспокойным городом, а под командованием Кацуры-сана ему придется срываться с места по первому зову и налегке.       Так что же ему делать?       Кеншин бродил по дому, глубоко задумавшись. Он продолжал трогать вещи, вспоминая счастливые времена. Здесь они разделяли вечера страсти, здесь они купались, здесь пили саке, здесь просто сидели, отдыхая в компании друг друга…       Это почти успокаивало.       До тех пор, пока он не открыл глаза и не увидел ничего, кроме теней и пустоты, потому что ее больше не было здесь.       Некоторое время спустя он наткнулся на старую вещь, в которой не нуждался уже несколько месяцев – волчок Касуми. Увидев его, Кента загремел на своей стороне стены, но Кеншин демонстративно проигнорировал его, желая оставаться в одиночестве.       Волчок был тем, чем был всегда – простой деревянной игрушкой. Воспоминанием. Он использовал его как способ вспомнить, зачем бороться, но теперь… он больше ничего не значил. Он боролся за Томоэ, за маленькое счастье, что она научила его ценить, и у него был ее дневник, чтобы вспомнить об этом. Какая польза от старой игрушки?       Никакой, вот так.       Это же детская игрушка, а он больше не ребенок. Импульсивно, не останавливаясь, чтобы подумать, Кеншин бросил его в очаг. Сухая древесина медленно почернела, прежде чем загореться.       Хорошо.       Огонь очищает. Вот бы сжечь все воспоминания, и плохие, и хорошие. К тому же, разве его решимость бороться за революцию не родилась в огне?       Да. Это верно.       Пламя заплясало, и Кеншин присел, чтобы понаблюдать за ним.       Его мысли неизбежно возвращались к Томоэ. Он вынул ее дневник из складки кимоно и открыл, перелистывая страницы. Он до сих пор не мог понять, почему она решила простить его, почему поверила в него и пожертвовала жизнью, чтобы спасти его. А в своем письме она написала: ты будешь убивать снова и снова, любовь моя. Ты будешь делать это не из своего собственного желания, а для защиты, чтобы спасти гораздо больше, чем убить. Я прощаю тебя.       Как она могла сказать это?       Как она смогла видеть так далеко?       Его глаза блуждали по строкам, написанным ее почерком, он перелистывал и читал, пытаясь понять, что она увидела в нем. Даже когда они впервые встретились, он был ничем, кроме печального, сломленного подобия человека, недостойного ее внимания.       Но читать ее взгляд на события – о, это было больно, очень больно.       Она писала о своей ненависти, о жажде мести, придавшей ей сил отправиться в Киото. Потребовалось несколько недель, чтобы пройти эти триста пятьдесят миль без вещей, без денег. Ей пришлось много работать в каждой деревне, где она останавливалась, за еду и кров. Временами ей даже приходилось попрошайничать, отказываясь от своей гордости. А когда она наконец-то добралась до Киото, она бродила по улицам несколько дней, прислушиваясь к новостям и слухам… пока не наткнулась на человека в черном, который дал ей возможность приблизиться к убийце Акиры, страшному хитокири Баттосаю.       Она не случайно оказалась в баре в тот вечер. Нет, она с самого начала знала, кем он был… но его действия озадачили ее. Она не ожидала, что он вступится за нее. А когда она последовала за ним и увидела, как он убивает, то была уверена, что он убьет ее, и все кончено.       Но когда он не сделал этого, она начала крутиться вокруг, наблюдая за ним, становясь все более смущенной – потому что в ее глазах он был ребенком, которому дали меч, а не страшный убийца, которого она ожидала увидеть. Ребенок не может быть убийцей, и меньше всего убийцей может быть этот добрый, застенчивый, неуклюжий мальчик, писала она. Их разговоры и споры привели ее к вопросу о ее собственной ненависти, пока она не смогла взглянуть на него без злобы и впервые впечатлиться его силой, идеализмом, добротой и надеждой на лучший мир.       Ему казалось, что он читает наблюдения о каком-то другом человеке, о ком-то достойном, достойном уважения.       А потом, в огне Великого Киотского пожара, после Икеда-я и инцидента у ворот Хамагури она поняла, что любит его.       Значит, она тоже поняла это тогда…       Что-то сжало горло, не давая дышать. О боги, он так любил ее. Так сильно любил.       Но он продолжал читать, несмотря на боль.       В Оцу она забыла о мести, о заговоре, предательстве и ненависти, и решила жить настоящим – в их маленьком раю. Она надеялась, что это никогда не закончится. Он читал об их вылазках в интимность, о том, как ей нравился каждый раз, даже их неловкий и неумелый первый поцелуй. Он читал о том, как ей хотелось, чтобы они сблизились еще больше… и спали вместе по-настоящему, не разделенные личными страхами и призраками. Как она влюблялась все больше и больше, как они исцеляли друг друга, и как она наконец научилась улыбаться.       Это правда.       Всхлип вырвался из груди, и Кеншин изумленно моргнул. Что-то мешало видеть. Он вытер глаза тыльной стороной руки и удивился, что она стала мокрой.       И все же, несмотря на наше счастье, эти ублюдки пришли за нами. Если бы не этот предатель Иидзука… Гнев снова растекся по жилам. Кеншин стиснул зубы, отчаянно желая что-нибудь ударить. Но если бы она… Нет! Яминобу пришли бы за ними несмотря ни на что.       Если эти ублюдки не отступились от своей задумки через полгода, это значит, что и не собирались. Такие люди, как безжалостные и жестокие гончие, идущие по кровавому следу.       Но я мог бы защитить ее, если бы она не ушла? Если бы они решили напасть на нас в нашем собственном доме?       Кеншин сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, уставившись в потолок. Он понимал, что бесполезно гадать о ее выборе. Она не знала о его способностях и не знала о смысле, в котором эти люди использовали ее. Она сделала все возможное, пытаясь защитить его и младшего брата.       Сказать по правде, даже он не знал, что существует такое место, как Лес преград. Это была ловушка, тщательно спланированная, чтобы суммировать все шансы против него.       Однако самые худшие неудачи были на его совести. Он потерял ее множество раз в тот день. Он должен был сказать ей правду, убедить ее больше доверять ему… или, по крайней мере, удостовериться, что путь свободен, а не бить вслепую в своем последнем отчаянном рывке.       В том проклятом лесу он не думал. Тот же гнев, что бурлил в его жилах сейчас, вел его и тогда, и в ярости он стал глупым, злобным и жестоким. Он открылся не однажды, а много раз, сражаясь безрассудно. Он позволил тем ублюдкам бегать кругами вокруг и сунуть его головой прямо в их грязные уловки.       В том проклятом лесу он был слишком самоуверен и глуп.       В тот день он совершил все ошибки, какие только мог. Он не был учеником Хитен Мицуруги и даже хуже… он стал тем, кого Томоэ ненавидела. Она презирала хладнокровного убийцу хитокири Баттосая, который украл ее счастье. А в этом лесу он превратился в существо худшее, чем описывали любые киотские слухи.       Кеншину стало стыдно. В своем гневе, в своей ярости он не только не защитил ее… он стал тем, кого она ненавидела. Он был неудачником, разочарованием… недостойным ее отношения.       И он убил ее.       Ки гремела как гроза внутри него, когда Кента загромыхал на своей стороне стены, поглаживая и подталкивая, отчаянно пытаясь дотянуться до него, и в первый раз после болезни Кеншин позволил ему. С Кентой он был неподвижен и холоден. Когда Кента был на его стороне, он был способен думать, отодвинув в сторону свои эмоции, гнев и печаль.       В том проклятом лесу он совершил так много ошибок, потому что был не в состоянии думать и был слишком зол, чтобы это понять. А теперь, когда он вернется к безумию восстания в Киото, ему снова придется убивать. Он должен будет убивать, убивать и убивать.       Ей бы это не понравилось, но она понимала – все это ради новой эры, чтобы все уже принесенные жертвы не превратились в ничто.       Долгое время, в те страшные темные месяцы, когда он впадал в безумие, пытаясь стать хитокири Баттосаем, Кента давно хотел присоединиться к нему. Он тогда не позволил этого, потому что ему необходимо было то утешение, которое дух ему предлагал.       Он был ребенком. Слабым ребенком, отчаянно нуждающимся в опоре на кого-нибудь.       С Томоэ он вырос как личность. Он не только опирался на ее силу, он научился силе. Она была для него всем, и он так сильно любил ее. Но до нее был дух, Кента.       Как ни ужасно было это осознавать, но в последние месяцы он очень вырос. Он больше не нуждался в Кенте. Он избегал мыслей о нем, потому что рядом была Томоэ.       Кента был его ближайшим и самым верным другом, единственным другом долгие годы. Но так или иначе, он вырос из потребности в его компании. Еще до того, как он встретил Томоэ, он почти не разговаривал с ним. Он даже не знал, может ли разговаривать… и хочет ли.       Осознание скрутило живот. Какой он подлый человек. Мало того, что убил самого важного в жизни человека своими собственными руками, так еще и отверг лучшего друга.       Гнев. Ярость.       – Одиночество.       Смесь посланных ему эмоций и слов застала врасплох. Кеншин вздохнул, пытаясь разобраться в них. Кента не стал ждать и послал ему воспоминание о моменте, когда он нашел карту и ярость, что пробудилась в нем – и как Кента очнулся от сна и бросился, чтобы помочь, только для того, чтобы быть отброшенным в сторону.       Это же…       – Вместе. Не один.       Кеншин сухо сглотнул, понимая наконец, что Кента пытался донести до него все это время. Он был его частью сейчас. Но ему не нужно было иметь его как отдельное существо.       Я больше не заслуживаю ничьей любви и верности.       Его самоуничижительные мысли вызвали явное неодобрение духа, и тот потерся о стену, ощущаясь ласковым утешением, и Кеншин попытался слабо улыбнуться, совершенно поверженный той чистой любовью, которую послал ему дух.       Я действительно был эгоистом, не так ли?       Кента хотел быть частью целого, а не фрагментом, отделенным стеной. Ведь все их успехи, их тренировки с ки, их битвы… все это было командной работой.       В одиночку он потерпел неудачу.       В одиночку он пытался спасти Томоэ, а вместо этого она спасла его. В одиночку он убил ее. Он убил ее своими собственными руками.       Если бы Кента был с ним, возможно, они спасли бы ее. Если бы не его глупость и эгоизм, возможно, Томоэ осталась бы в живых.       Медленно и осторожно Кеншин нащупал стену между собой и Кентой и понял, что это была вовсе не стена. Просто что-то блокирующее Кенту от объединения с его ки. Стиснув зубы, Кеншин начал растаскивать последние куски. Осталась маленькая и хрупкая конструкция, ошметки… и да, вот дыра, которую он вырыл еще ребенком.       Эмоции и воспоминания в стене… Кеншин даже не останавливался, чтобы прочувствовать их. Они больше не помогут ему.       А потом, когда больше ничего не осталось, только муть, быстро растворившаяся, он отступил назад, на свою сторону, и остался полностью открытым.       Кента ринулся через границу.       Стало холодно, так холодно, и так много всего и сразу… как воздух, нагнетаемый в детский воздушный шар, он наполнил его, растягивая его до предела… и, боги, как это было больно. Но эта боль ничто по сравнению с осознанием того, что он убил Томоэ, которую любил больше всего на свете, своими собственными руками. Он любил ее, и он убил ее своей неудачностью, эгоизмом, глупостью, слабостью и высокомерием.       Он был ничтожеством.       Но сейчас…       Он оцепенел.       И больше не было двух частей единого целого, но только он один.