Только дай мне знать, когда захочешь проснуться

Лионель встает с развороченной постели и настежь открывает окно. Холодный ночной воздух врывается в спальню, вздыбливает шторы словно волны, шевелит и без того стоящие дыбом волосы, ледяной лентой змеится по позвоночнику, впивается иголками в разгоряченную ото сна кожу. Но Лионель упрямо стоит на месте и смотрит в черноту ночи, ловит глазами отблески редких фонарей. Он продрог почти мгновенно, примерз к подоконнику, покрылся инеем с головы до ног. Но ночь не дает взбодриться, только глубже засасывает, затягивает, выпивает все жизненные силы. Ему больно. Больно так, что дышать невозможно, будто на негостеприимной улице нет воздуха, только отравляющий легкие дым, едкий и кислый, с привкусом отчаяния. Лионель не думал, что воздух имеет вкус, но теперь он твердо знает — он еще и цветной, бледно-зеленый, какой-то размазанный, нечеткий. Нечеткий только до поры до времени, воздух клубится вокруг, собираясь, растягиваясь, приобретая знакомые очертания — сильные руки, прямая спина, длинные пальцы, прищур глаз, тонкие губы. Лео шумно выдыхает и обнимает себя руками, но не для того, чтобы согреться, а чтобы защититься, мысленно выстраивает хлипкую стену между ним и теперь уже полностью ясным и четким Криштиану. Вот он, стоит лишь руку протянуть, прикоснуться, и наваждение тут же спадет, исчезнет без следа. И не будет больше так рвать в груди, и сердце успокоится, перестанет заполошно биться, проталкивать через боль кровь перестанет. Но Лионель даже не шелохнется, смотрит, отрывисто дышит и шепчет без звука: «Криш». — Меня здесь нет, Лео, — чужим голосом отвечает Роналду, а Месси тут же крепко зажмуривается, пальцы впиваются в плечи до синяков. Такие же следы оставались у него на спине и руках, на коленях и лопатках, на… — Теперь ты один, Лео, — доносится до него все тот же отстраненный голос. — Никого больше не осталось. Когда-то ему никто не был нужен, кроме единственного человека. Кроме Криштиану, его Криштиану. Который сейчас совсем рядом, но от него веет мертвенным холодом, он незнакомый и совершенно на себя не похож. Не похож на Криша, расслабленного после секса, развалившегося на сбитых простынях, заляпанного спермой и с шеей, украшенной засосами так сильно, что они не заживают несколько недель. Вокруг Лео всегда много людей, но он невыносимо одинок. И ему больно, Господи, как же ему сейчас больно. Лео держится за эту ни капли не эфемерную боль, потому что это единственное, что у него осталось. Все остальное давно уже умерло, а она продолжает существовать — как часть его, ровно половина. Та самая, которой раньше был Криштиану. — Ты сам ушел, Лео, — говорит Роналду, его голос хрипит, будто продирается через помехи. — Сам, слышишь? Месси слышит, хоть и мечтает в эту же самую секунду оглохнуть и ослепнуть разом. Взорваться на миллионы частиц и не собраться обратно. Забыть то, каким отзывчивым бывает Криш, какие у него горячие руки, как срывается его голос, когда спинка кровати ритмично бьется о стену. Как на плите подгорает яичница, а Лионель прижимает Криштиану к столу, влажно целуя и стягивая с него домашние шорты. Забыть, как пахнет постельное белье после совместных ночей, как Криш неумело возится с заглючившим телевизором, пытаясь быть не мировой звездой, а обычным парнем, решающим бытовые проблемы. Когда они были… Не Криштиану и Лионель, не Месси и Роналду, а они. Теперь его жизнь похожа на непрекращающийся кошмар, выламывающий кости. Каждую ночь Лео буквально выворачивает наизнанку, мясом наружу, все нервы оголены, каждая мышца напряжена до предела, готовая вот-вот лопнуть. Реальность перетекает из одного сна в другой, похожа на серый кисель, где нет ничего — ни футбола, ни семьи, никакой жизни, даже дохлого планктона нет, только пустота. Его мир пуст. Его сердце пусто. И только ночью, когда Криштиану приходит к нему, Лео чувствует себя чуть более живым — сердце все еще стучит, в желудке камень, а в горле стоит ком. Кровь бежит по венам, мозг включается, но всего лишь на сотую долю процента — чтобы дать глазам увидеть, а ушам услышать, пусть Лео и отчаянно хочет быть слепым и глухим. Воспоминания приходят вместе с Роналду, они — молчаливые тени. Глядят осуждающе, даже ненавидяще, сверлят глазами-лазерами, загоняют Лионеля в угол, откуда он не может сбежать, лишь затравлено смотрит в ответ, и эти тени — он сам. Все его страхи, просчеты, самые ужасные вещи, которые он когда-либо совершал — они все здесь. Рядом с Криштиану, который сам — страшная ошибка. То, что Лео сделал — ошибка, каждое брошенное слово. Слова по отдельности просты, а вместе — смертоносны. Они сверлами вкручиваются в тело Криштиану, втыкаются ножами, а он молча терпит каждый глубокий порез, неотрывно глядя на Лео, как заведенный повторяя: «Ты сам ушел… сам. Почему?». Замкнутый круг, по которому Лионель ходит уже месяц. День — сон, день — снова сон. Он проваливается из одного кошмара в другой, теряя связь с внешним миром, умирая от боли, но не желая открыть глаза. Какая разница, где быть, ведь все одно. Без Криштиану — все одно. «Разбуди меня, я прошу тебя». Лео сам не верит в то, что говорит, слова рассыпаются, ускользают сквозь пальцы, он силится их поймать, но пыль сносит порывом ветра, и он снова остается в нем — будто полностью обнажен, беззащитен, бессилен сам перед собой. — Я не верю тебе, Лео. Странное чувство, умирать несколько тысяч раз. Умирать от боли, от недостатка кислорода, от сломанной грудной клетки, давящей на сердце. Только умирая, ты понимаешь, как сильно тебе хочется жить. Идти вперед, туда, где нет никаких светофоров, никаких разделительных полос. Идти на его голос. — Дай мне знать, когда захочешь проснуться, — произносит Криштиану и тут же рассеивается, исчезает как дым через открытое окно. Все в комнате замирает, будто мир вокруг жадно вдыхает отравленный воздух, а потом снова движется — колышутся шторы, шумит за окном ночная Барселона, тикают часы. Лионель разжимает сведенные судорогой пальцы и бредет к кровати. Она еле слышно скрипит, и этот звук прошивает Месси насквозь. Он вытягивается на простыне и закрывает глаза, готовясь прожить еще один день.