White Silence

Сегодня в корчме, что находилась в маленькой деревеньке, на пересечении трех дорог было пусто. Как в прочем и всегда в этот день. Молодой бармен, от нечего делать, в сотый раз протирал кружки. Открылась дверь, и в корчму вошел немолодой мужчина, с густой рыжей бородой. Он присел у стойки, снял капюшон с головы и отряхнул плащ от снега. – Старик, что будешь заказывать? – бармен положил стакан и приблизился к своему первому на сегодня клиенту. – Я тебе не старик, – хриплым голосом ответил мужчина, – Где Ханц? – Он себя неважно чувствует, поэтому оставил корчму сегодня на меня. Мужчина некоторое время смотрел на бармена, но потом отвернулся и тяжело вздохнул. – Тогда налей мне эля. Бармен взял кружку и подошел к бочке с выпивкой. Теперь он мог хорошо осмотреть своего клиента. Хоть он и сказал не называть его стариком, на лицо он выглядел ровесником хозяина корчмы, Ханца, которому давно перевалило за шестой десяток. Все лицо покрывали морщины, рыжие волосы выцвели на солнце, борода была неопрятной, зеленые глаза потускнели и опали. Но самой примечательной чертой был шрам, пересекающий левый глаз незнакомца. – Как тебя зовут, парень? – обратился мужчина к бармену. – Нивальд, а ваше имя? – Мыслов. – Я вас раньше здесь не видел. Вы приезжий? – поинтересовался Нивальд. – Нет, я… – Мыслов на какое-то время замолчал, отпил эля из кружки, вздохнул и продолжил, – я живу в хижине, к югу от деревни. – Вы лесничий? Но я никогда раньше не видел вас здесь. – Я… Охотник. И в деревню захожу лишь раз в год, в этот день. – Лишь в этот день? Но что в нем такого то? Вроде только годовщина смерти сына наместника… Мыслов замолчал. Молчал он до тех пор, пока не осушил свою кружку. – Если подольешь мне еще эля, я может, и расскажу тебе мою историю. На трезвую голову будет довольно проблематично. Бармен наполнил кружку, и стал ждать, пока Мыслов не сделал пару глотков. – Случилось это ровно двадцать лет назад. В этот день погиб Флориан. – Флориан? – Сын барина. Хотя, неудивительно что молодежь не знает. Никто не любит вспоминать такие… позорные истории. О мертвых ведь как, либо хорошо, либо молчи в тряпочку. Да и Флориана все любили. Пока выродком не сделался, – Мыслав сделал еще пару глотков и с громким стуком положил кружку, говоря этим жестом "подлей", – Старики, наверное, не рассказывали никому. Правильно, наш господин пресек это на корню. Хотел забыть, хотел чтоб все забыли. Даже меня прогнал прочь. Но вот только люди до сих пор помнят. Да вон сейчас, ступил только в эту деревушку треклятую, как все взоры на меня, смотрели как на ирода этакого, будто не человека, а полуденницу видят. Хотя, от меня тогдашнего ничегошеньки уже не осталось. – Я не совсем понимаю сути вашей истории, – робко произнес бармен, – это как то связанно со смертью сына барина? – Эх… Флориан и я… Мы – выродки, как нас окрестил народ. Все из-за нашей связи. – Какого рода связь? – Любовного рода. Мы любили друг друга. Но ведь… Нельзя, понимаешь? Народ так придумал. А барин как узнал, так взашей из замка прогнал. А Флориан… повесился. В корчме повисла тишина. Заметив, что кружка опустела, Нивальд подлил еще. В этот раз Мыслов замолчал на долго. – Мен я даже на похороны его не пустили. А ведь из-за меня все. Потом все болтали своими погаными языками, что такому выродку рождаться даже не следовало. А ведь теми ртами восхваляли его. Да и на меня взгляды косые пускать стали. Раньше уважали моего отца, за мной в его память присматривали. И выродком окрестили. Хорошо отец не дожил… В общем, не выдержал я их глаз, их голосов, их мыслей. И ушел из деревни. Старался не появляться там часто. По началу было, конечно, сложно, но потом появился Ханц. Он сказал, что ничего я не сделал и сказал, что будет рад видеть меня в любой день. Но я сразу сказал, буду приходить раз в год. В этот день. – Так вот почему он держал корчму открытой. Обычно ведь, никого не бывает тут, а вон оно оказывается как. – Да, вон оно как. Мыслов хлебнул еще немного и замолчал. Теперь уже на совсем. Давно он не вспоминал то время. Они были так молоды. И как сладки и в то же время мучительно горьки воспоминания о тех днях. Мыслов положил голову на руку и дал этой пучине чувств, под названием память, поглотить себя.