Ночью в баре

Приглушенно играет музыка. Огненный виски снова до половины наполняет стакан. Теперь произошедшее все отчетливей вспоминается неясными вспышками, одна за другой прорезающими воспаленное сознание, словно кадры голливудского кинофильма, только ярче, отчетливей. Со смазанной картинкой, но болезненно-осязаемыми шорохами и запахами, с потом, стекающим по скулам, с тяжестью винтовки в руках. На висках проступают капельки пота. Хочется привычным жестом отвести за ухо липнущие черные пряди – тогда было некогда, а сейчас можно – и он отвел. Морщась, словно превозмогая легкое отвращение к дешевому пойлу, осушил все до дна. Темнота внутри городского трубопровода тогда осложнила работу не меньше, чем постоянное журчание стекающей под ноги и доходящей до щиколотки воды, но и к ней он был привычным. Потом вспышка – то ли звук, то ли неясный ореол света, неразличимой, почти осязаемой волной пронесшийся по трубам и сквозь ребят позади, сквозь него. В наушнике заскрежетало настолько невыносимо, что выдернуть его пришлось на уровне рефлекса. Прибор ночного видения вышел из строя тогда же, вместе с дополнительными средствами освещения. Оружие все еще оставалось при нем, исправное, но в такой темноте опасное, прежде всего, для своих же. Их раскрыли. Скорее всего, ждали с самого начала. Ловушка. Связь тоже накрылась, теперь каждая часть группы, отрезанная от остальных, будет действовать сама по себе. В его группе вместе с ним три человека, он старший по званию и секунды напряженной тишины достаточно, чтобы все оценили ситуацию. Отлично. Главное, не перестрелять остальных в густой темноте… Голова гудела. Здесь события начинали путаться. Еще порция. …Паутину плана трубопровода перед спуском удалось просмотреть мельком, потому что с момента, когда поступил приказ о начале операции, до выезда на место прошло двадцать минут. Что ж, память всегда была его сильной стороной. Чтобы спутать противнику карты, нужно, несмотря ни на что, действовать слаженно. Теперь их группа, в соответствии с планом «В», ответственна за подключение аварийного генератора, чтобы осветить трубопровод. Вокруг сыро, воняет отходами и гнилью, а вода плещется при каждом шаге, не оставляя шансов скрыться от противника, если тот наблюдает. А он наблюдает, это чувствуется липкими мурашками у позвоночника, будто точкой прицела внизу затылка… Хорошее чувство, полезное. Резко развернуться, боковым зрением проверив, все ли на месте, и ничего не увидеть. Плотнее сжать винтовку. Затем, уже намереваясь опустить, так же резко обернуться, чтобы заглянуть в темноту, в которую он только что собирался нырнуть. Вдалеке из отверстия коллектора на решетки пола льет тусклый свет с улицы. Значит, за поворотом нужная дверь. Он делает группе знак, и… снова провал. Следующая вспышка. Генератор подключен. Где-то снаружи маленькой комнаты управления с низким электрическим гулом оживают лампы. Свою часть работы он каким-то образом выполнил, но где остальные? У выхода никого, он остался один и совершенно не помнит ни как пропали ребята, ни как подключал генератор. Остается сохранять спокойствие и, не слишком быстро, не слишком медленно двигаться к общей точке схода на случай непредвиденных обстоятельств, держа ближайшие пролеты в зоне обстрела. Надеть и поправить наушник. Осторожно, не выпуская из вида подозрительную тень на стене коридора, куда он собрался направиться. Та предсказуемо шевельнулась, скользнула по покрытой грибком и наслоениями от воды кирпичной стене, скрываясь в глубине труб. Свой? Чужой? Зеркальце, прикрепленное к винтовке, дает ответ на вопрос. Взгляд мельком: экипировка спецподразделения, без опознавательных знаков. В наушнике тишина, но, на всякий случай, вдавив кнопку связи, он оповещает: «вижу цель». Цель скрывается за поворотом, сразу он оказывается в том же проходе, следуя за ней, но прежде, чем успевает пройти до конца, раздаются выстрелы. Потом тишина. Внутри что-то сжимается. Столько раз он оказывался в такой ситуации, и именно теперь… Предчувствие нервирует, но это не повод делать глупости – годы тренировок, опыт и самоконтроль. Остается припасть к стене, все так же заглянуть за угол. …И попросить бармена повторить. Потом образы путаются. Вот он выглядывает, видит скрывшегося, но не стреляет – слишком поздно, а пока о его присутствии не знают, есть шанс. Потом снова помутнение. Вот он стоит, будто очнувшись, уже над телом своего бойца, принявшего на себя удар. Руки опущены, как и оружие. Опрометчиво, но что-то подсказывает – теперь не важно, операция провалилась, а у противника было достаточно времени убраться. Во всем теле непонятная слабость и ломота. Он чувствовал ее и раньше, но теперь особенно отчетливо. Наушник шипит помехами, но связь восстановлена. Слышно переговоры. Вслушивается, не сразу улавливая суть, потому, что под ногами в воде лежит тело. Внутренности скручивает предательский спазм. Нет, пожалуйста, только не она… Он как чувствовал, не хотел брать ее на это задание, но принимали решение в спешке, и, как назло, командовал не он. Снова шипение и боль в ухе. Послышался голос сержанта Нара, его подчиненного – француза по происхождению, с соответствующим легким акцентом: «…группа «Бета», идем к ближайшему выходу от сектора девять, точка схода атакована, цель скрылась. Всем, кто нас слышит, операция отменяется». Нара… это значит, на связь не вышел никто старше по званию. А она первый лейтенант… Машинально давит на кнопку: «Капитан Учиха, группа «Альфа», сектор шесть, двое пропавших, один убитый. Отмену операции подтверждаю. Двигаюсь к ближайшему выходу». В ответ лаконичное, и, кажется, облегченное: «Вас понял». Тело перед ним лежит лицом вниз, в грязной воде. В шлеме, полной экипировке. Белая аббревиатура «SWAT» на спине, такая же, как и у самого, непривычно режет глаза. Выпивает залпом, давится. Рядом ставят еще стакан, и он не помнит, просил ли о нем. … «Капитан, – снова шуршит в наушнике голос Нара, – капитан, прием». Наверное, долго стоял. Он слышит будто через толщу воды, переворачивая тело. Медлит, а потом аккуратно снимает шлем, за ним лыжную маску, но уже, черт подери, знает, все знает и внутри заходится сильнее, чем от удара электрошокером. Зеленые глаза широко раскрыты. С коротких слипшихся волос, выкрашенных в этот ее любимый цвет, стекает грязная вода. Мокрые они кажутся рыжими, только светлого и мутного, неровного, неестественного оттенка. Секунду смотрит на нее, онемев, а потом зажмуривается болезненно, стискивает зубы и отводит взгляд. Злоба, неверие, отчаяние рвут изнутри одновременно, и он тратит адские усилия, чтобы не издать ни единого звука, что рвет из него наружу эта взрывоопасная смесь. Нельзя. Он на задании. Она тоже. Была… Прикрывает ей веки, но уже знает, что пустые зеленые глаза не забудет никогда. Еще порция. Высокий чернокожий мужчина, бармен, ставит перед ним бутылку. Смотрит так же, как на всех клиентов, что не раз и не два за ночь напиваются у него до беспамятства: с немым равнодушием, сквозь которое проскальзывают жалость и понимание. Не хотят говорить – не надо, дело хозяйское. Но изливать душу и правда нет никакого желания. Казалось бы, с тех пор прошло почти четыре месяца, и фантомная боль в груди должна была ослабить свою стальную хватку. Не физическая, но травящая не хуже алкоголя до такой степени, что высказать ее кому-то невозможно. Даже если бы захотелось. Никто не поймет, кроме самых близких. Таких у него было двое. Потом только она. А теперь никого не осталось… Не с кем выпить после задания и просто так, по выходным, не с кем поговорить. Поделиться хоть частью того, что по ночам сдавливает горло, заставляя метаться в поту по постели от очередного кошмара. А потом он просыпается, и никого нет рядом. Но слишком хорошо известно, как трудно ужиться с такой беспокойной бессонницей людям, не видевшим того, что постоянно видят такие, как он. Поэтому легче уживаться одному. Рядом скрипуче рыпнул стул. Маленький полупустой бар на окраине, по внутреннему интерьеру смутно напоминавший строение, пережившее еще годы Великой депрессии, и так был полон звуков. На пол рядом бесшумно приземлилась увесистая дорожная сумка черного цвета, стандартная. Такую пару раз выдавали и ему, перед длительными заданиями. Но алкоголь брал свое, и долей секунды хватило только на то, чтобы, потянувшись за бутылкой, заторможено осознать, как ее ловко выхватили прямо из-под бледных худых пальцев, уже готовых сжаться на горлышке. Осталось расфокусированно и запоздало проследить ее путь прямо до губ внезапного вора, наплевавшего на стакан и сходу отхлебнувшего. - Привет, Саске, – шутливо отсалютовал свободной рукой наглый сукин сын и снова приложился к бутылке, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как лицо его уже порядочно пьяного собеседника становится сначала неестественно удивленным, потом растерянным и даже задумчивым, словно тот почти поверил, что дождался белку. И в самом деле, не верил. Нехороший призрак из прошлого, от которого всеми силами стараешься избавиться по ночам. Таким, как сегодня, когда он не смог спать из-за мучавших кошмаров и, почти без боя сдавшись к половине первого, пошел проветриться. Не впервые уже прогулка закончилась в провонявшем мелкой преступностью, алкоголем и грязью питейном заведении… И вот его новый зеленоглазый кошмар, рассеявшись, явил вместо себя один из давно заталкиваемых куда подальше старых. Впрочем, безрезультатно. Есть вещи, которые невозможно выжечь из памяти никакими усилиями. Все те же сильные руки, открытые короткими рукавами простой серой майки, наброшенная на плечи неприметная куртка, обманчивая небрежность пополам с нарочитой расслабленностью в движениях, светлые волосы, так же неаккуратно торчащие как попало, разве что совсем короткие, будто не так давно начали отрастать после того, как их сбрили наголо… Но, главное, глаза. Неповторимо живые. Ярко голубые, цепкие, настойчиво изучающие заинтересовавший предмет с особой дотошностью, тщательно замаскированной вечной улыбкой. О, эта улыбка… знать бы чуть раньше, что стоит за ее уверенной искренностью… Он почти не изменился, не постарел, как стареют в таких местах, куда его некогда отправили гнить до конца жизни. В исполнении того злосчастного и вместе с тем долгожданного, упрятавшего этого человека подальше приказа можно было не сомневаться, поэтому то, что происходит сейчас, не может быть больше, чем порождением одурманенного выпивкой сознания. Впрочем, кажется, он только что протрезвел. - Дерьмово выглядишь, – продолжал, тем временем, внезапный гость из прошлого, развернувшись к нему вполоборота и картинно взмахнув при этом бутылкой в сторону старого знакомого. Его глаза смеялись. Все еще слегка смуглая ладонь легла на стол, аккуратно, чтобы не вызвать агрессивной реакции, пододвинув папку с новым приказом. - Специально для вас, капитан, – последнее слово он произнес с таким особенным нажимом, что, при желании, можно было услышать и банальную издевку, и редкий для его манеры яд, и даже искреннее восхищение. Причем, на последнее этот тип был способен больше, чем на первое и второе, но редко пропускал возможность тонко уколоть. Одной интонацией, прямо как сейчас… И было это настолько знакомо, даже привычно, что не поверить в реальность происходящего уже не получалось. По спине пробежал едкий холодок. - Как видите, освобождение одобрено руководством, мое пребывание здесь законно, даже желательно, – заулыбался нехорошо, но чертовски очаровательно, и тут же спохватился, потрудившись перевернуть страничку самостоятельно, даже указал на строчки: – Ах, да, и я теперь психически здоров. Вот тут все официально заверено. Все тесты пройдены. Похоже, последнее доставляло гостю больше всего удовольствия. Особенно выражение лица его бывшего коллеги, неверяще пробегающегося взглядом по этой возмутительной писанине. Не может быть… «Узумаки Наруто официально признан вменяемым и годен для службы в вооруженных силах, а так же в подразделении спецназначения…». Капитан Учиха Саске захлопнул приказ. Он прекрасно знал, что там дальше написано. Немыслимо. Они не представляют, какого джина выпустили из бутылки. Сами собой в трещащую, но уже почти просветлевшую от шока голову потекли планы побега отсюда до того, как кто-нибудь обнаружит в туалете этого гадюшника его выпотрошенный труп. Так, полегче… Нужно сохранять спокойствие. Он как животное – не так дернется уголок губ, слишком глубоко вдохнешь, малейшим движением выдашь страх и он заметит. Узумаки Наруто, коему в свое время было неосмотрительно присвоено звание подполковника за боевые заслуги, а ныне восстановленный на службе с понижением, в звании лейтенанта, подлил немного виски в его стакан, пододвинул. Не настойчиво, скорее со слегка наигранным пониманием. Специально наигранным, как и все, что он делал. Саске не сомневался. Что теперь? Тянуть время? Бессмысленно, если он уже решил действовать. Впрочем, вряд ли, явившись сюда со своим условно-досрочным, он стал бы начинать с расправы. Слишком уж ценил Узумаки свободу. - Хм, впечатляет, – наконец, он снова смог взять себя в руки. Смог бы и с самого начала, это все выпивка. Кое-кто выбрал удачный момент. – Пришел похвастаться? Взял предложенный стакан, но, вспомнив, кто плеснул, отставил. Все равно больше в горло не полезет. И так через силу в себя вливал… - Не совсем, – Узумаки поерзал на стуле, прикладываясь к бутылке легким, неточным движением, как будто, добивая коричневатые остатки спиртного на дне, успел припьянеть больше натянутого, как струна, Учихи, хлебавшего из нее весь прошедший час, – хотя, всегда хотел послушать, как ты меня хвалишь, спасибо, – снова заулыбался, как будто задумавшись, описал в воздухе кривой полукруг горлышком бутылки. – Пришел узнать, как у тебя проходит отпуск. - Как видишь, – как можно спокойней шикнул Саске. - Вижу, – согласно кивнул. Помолчал, а потом со вздохом предался воспоминанием: – А ведь, знаешь, пять лет назад ты бы, наверное, соскучился по мне до безумия, как после того долгого задания в Мексике. Ты бы пил здесь от горя, что меня так до-олго не было рядом, а я бы внезапно зашел в эту дыру, весь такой уставший, потный с дороги, ты бы увидел меня и до-олго бы так смотрел, а потом встал и бросился бы мне на шею. И мы целовались бы во-он там, у входа, – указал все той же бутылкой, – наплевав на всех, под ругательства, свист, аплодисменты и одобрительное «пидоры!» со всех сторон, – особенно картинно пропищав слово «пидоры», Наруто улыбнулся ему вкрадчиво, почти ласково. Как раньше. Звук его голоса, такой до шума в голове знакомый, почти с детства родной, одновременно давал жестокую, необоснованную надежду и пугал. Неизвестно еще, что хуже. Узумаки нагнулся чуть ближе, чтобы говорить тише игравшей на заднем фоне музыки, прошептал осторожно и одновременно горячо: - Давай ненадолго представим, что я просто вернулся из Мексики, м? Саске старался оставаться невозмутимым, но это было уже слишком. Глубоко забрался. Непозволительно глубоко… Но фраза, зацепившая все, что так болезненно ныло и корчилось пять лет внутри него, была удостоена только спокойным взглядом, подернутым холодком и усталостью, который он медленно перевел на Узумаки, выдерживая ответный прямой взгляд голубых глаз достаточно, чтобы не показалось поражением то, что он первый все так же степенно вернулся к созерцанию стакана. Жидкость плещется на самом дне. - Брось, что тебе нужно? - Хах, – Узумаки нарочито разочарованно откинулся на жалобно скрипнувшую спинку стула, в характерном жесте поджав губы, – какая жалость. Но док говорит, что я оптимист, так что, уверен, ты передумаешь. Со временем. – Усмехнулся. – А что до интереса… Скажем так, очень не терпелось тебя увидеть, решил заглянуть. Понимаешь, мне разрешили прогуляться по дороге в штаб и первый, о ком я подумал, был ты. Но, если опустить лирику, – продолжал жестикулировать совсем опустевшей бутылкой, – то… ходят слухи, дела в управлении хуже, чем у тебя в отпуске. И все в лучших традициях Голливуда: убийства лучших бойцов на заданиях, которые стали нормой, неуловимые террористы с неизвестным оружием, глушащим и людей, и даже новые игрушки… кстати, как голова? Учиха слегка поморщился. Он все знает. Это может значить только одно: не устранив цель в трубопроводе и раньше, да и после отстранения всего отряда с вынужденным отпуском, скорее всего, в руководстве решили попытаться натравить на одних психопатов другого, стоящего их всех. Нехорошее предчувствие подсказывало, что за это еще предстоит поплатиться. Но позже. На их счастье, Узумаки любил решать трудные задачи. И темноту любил. Совсем как ту, что после оглушающей волны накрыла в тот раз подземелья… - О, не волнуйся, – выразив, возможно, вполне искреннее, по его мнению, сочувствие, продолжал мужчина, – мне говорили, оно понемногу проходит. Главное, что ты помнишь меня. – Сделал мягкий акцент на последнем слове, позволил себе легкий вздох облегчения, и Учиха впервые ощутил его руку на своем плече, тут же напрягаясь всем телом. Как обожгло. Узумаки не мог не почувствовать, но убрал ее не раньше и не позже, чем собирался, невозмутимо продолжая тираду точно так же, как еще подростком, когда не мог вовремя прекратить свою вечную болтовню. – В общем, я здесь благодаря этой заварушке. Подумал, тебя заинтересует светская беседа на эту тему, но лучше к делу… видишь ли, мне очень нужно кое-что знать… О нашей девочке. Как она умерла? Его вкрадчивый голос задел за живое. Сакура. С ней всегда было связано только хорошее. Как же быстро она успела превратиться в непрекращающийся ночной кошмар? Так не должно было случиться… И снова невыносимым грузом на плечи опустилось горькое чувство вины. Он был там, видел этого типа. Мог все исправить простым нажатием на курок в тот миг, когда в прицеле мелькнула цель, и плевать, что никто на его месте тоже не успел бы так быстро среагировать, плевать… - Не волнуйся, – теперь Узумаки говорил спокойней, – меня не интересует то, что между вами могло произойти. Ты знаешь, я никогда не смог бы ревновать тебя к ней. К командиру, столбу, забору, воробью на проводах - сколько угодно, но не к ней, она же часть семьи. - Между нами ничего не было, – короткий обмен взглядами, кивок. Верит. Потому, что это правда. Наруто трудно солгать. Больше всего хочется, чтобы он, наконец, замолчал. Стоило усилий не показать своей скорби. Не выдать ее ни малейшим жестом. Бессмысленное упрямство. Он и так все знает. Не давит на больное специально, нет. Не важно, что произошло пять лет назад. У него есть цель, и Саске сегодня просто средство ее достижения. Странно, но легче от этого не становится. Короткий взгляд на бутылки с алкоголем – уже тошно, но он заказал бы еще. - Понимаю, что выпивка не способствует, – Узумаки чуть склоняется к нему, говорит тише, задевая дыханием волосы у виска, обжигая им мочку уха, – но соберись с мыслями. Ты, наверное, думаешь, что я пришел из-за того, что ты меня сдал? Не-ет, я не злопамятен, – слегка посмеивается, – я тебя даже понимаю. Я бы и сам так поступил. Хотя, все-таки неприятно, что твоя большая и чистая любовь оказалась перепуганной крысой. На последних словах Саске все-таки вздрагивает и замирает, готовясь к худшему. Наруто чуть-чуть отстраняется, мягко улыбаясь, смотрит пристально, тепло. Становится страшно. Саске еще раз мысленно прикидывает из чехла какого кармана лучше достать нож. Вот только Узумаки слишком хорошо его знает. Он слегка касается пальцами еще более бледной, чем обычно, щеки, невесомо проводит до скулы, взглядом провожая их путь, бережно убирает за ухо снова выбившуюся длинную челку и шепчет в самое ухо так, что тело обдает то ли холодом, то ли жаром: - Не бойся. Больше не надо бояться… уверен, ты достаточно наказывал себя... Целых пять лет. Я здесь не за этим, – глубоко вдохнул запах его волос, медленно выдохнув через рот: – Саске… - Тогда зачем? – чувствуя себя натянутой струной, спросил как можно спокойней. - Хочу знать, как она умерла, – терпеливо повторил его призрак. – От ответа зависит, как будут умирать они. Вот как. Значит, месть. У руководства все оказалось просто. Им даже торговаться долго, наверное, не пришлось. Просто упомянули о смерти Сакуры и стали ждать, когда Узумаки методично посворачивает виновникам шеи. Расчетливо, одному за другим. Предварительно достав их хоть с последнего круга ада. Сработало безотказно. Такое Узумаки бы никому не простил. Даже ему… - Подумай хорошо, – продолжал шептать Наруто, – сам ты до них теперь не доберешься… Это твой… наш шанс, – провел пальцами по шее, вызывая волну липких мурашек. – Я знаю, она дорога нам обоим. Расскажешь мне все, а потом… буду для тебя феей-крестной, – усмехнулся, – учту все пожелания. Пару долгих минут Саске напряженно думал. Сегодня вся его жизнь окончательно шла под откос, как будто становилась одной из тех галлюцинаций, что здорово напугали его, в первый раз появившись перед глазами дома, во время очередного припадка, спустя несколько недель после «обработки» неизвестным оружием. Череда неясных и слишком отчетливых образов, неузнаваемых и знакомых, а порой и до жуткого логичных. Он думал, что сошел с ума. Не сходит ли сейчас? Но нет, его не лихорадило, а значит, это реальность. Слишком похожая на дурной сон, но раз уж она так сложилась, не стоит ли ей воспользоваться? Непросто отправить кого-то на смерть. Особенно на медленную, страшную. Действительно ли он хочет мести? Пожалуй, да. В тот момент, будь еще один шанс, он бы убил того парня. Разве что одним прицельным выстрелом, без прелюдий. Так, как тот и заслуживал. Жизнь за жизнь. Но не упивался бы страданиями, не резал подолгу… и все же. В голову полезло полузабытое сейчас изречение о том, что зло порождает еще большее зло и прочие мудрые аксиомы, оставшиеся далеко за пределами разума, когда, прикрыв глаза, он снова увидел ее мертвое лицо. И все рассказал. Все, что запомнил. Будь с ними что будет. Узумаки выслушал внимательно, не перебивая, медленно кивнул, прикрыв глаза. Еще ждал какое-то время после того, как воцарилась тишина. Наверное, тех самых пожеланий. Но Саске молчал. И чувствовал себя опустошенным. Словно они все уже мертвы от одних его слов и кивка светлой головы. И он как будто тоже. Значит, вот каково выносить приговор… не то же самое, что на задании. Там быстро и понятно, а отданный приказ как будто отпустил заранее грех свинцовой пули, пущенной, конечно, чтобы защитить кого-то призрачно-далекого и, в первую очередь, не умереть самому. Можно было сколько угодно успокаивать себя тем, что Узумаки и без посторонней помощи бы до них добрался. Нет, он здесь не за ней. А за тем, чтобы сделать Учиху соучастником, бережно омыв и его руки в нетронутой еще крови. Как часто бывало у них, не со зла, а из уверенности, что делает подарок. Дает шанс расквитаться, не пошевелив пальцем. Маленькое чудовище. Но был ли он сам лучше теперь, согласившись этот подарок принять?.. Желтый свет ламп заливает барную стойку, и Саске следит за тенью от своих пальцев, преломляясь, падающую сквозь прозрачный стакан. Бессмысленно. Сакура мертва, а он мучается и будет мучиться, и знает, что месть облегчения не принесет. Только что это будет сомнительным подобием справедливости. Какая теперь разница? Он не отрицает, что убийца. Их руки одинаково в крови. Разве что у Наруто по локоть. Разница только в мотивации. Странно, но этой ночью они впервые за долгие годы хотят одного и того же. Значит, так тому и быть. Саске забывается, не замечая, как Узумаки бережно приглаживает его волосы, жадно рассматривая, запоминая, пока совсем рядом не раздается недовольный кашель. Слегка оборачивается и видит на фоне бильярдного стола тучного бородатого мужчину в красной клетчатой рубашке, многозначительно похлопывающего кием по свободной внушительной ладони. Чуть поодаль стоит еще пара человек, напряженно и заинтересованно наблюдая. - Эй, придурки, – дождавшись внимания, обращается мужчина, – тут не гей-бар. А ну проваливайте к чертям, пока я вас сам не вышвырнул. Нехорошо получилось. А ведь вежливо еще попросил. Уходить первому не хочется – несмотря на разговор и некоторую уверенность, что плохое на сегодня закончилось, все равно преследует мысль о том, что Узумаки может пойти за ним, до квартиры. Учиха неохотно порывается встать, но Наруто неожиданно удерживает его чуть выше локтя, поднимается сам, почти весело глядя в глаза возмущенному незнакомцу, как будто ждал, чтобы на него обратили внимание. Нет, драку он себе позволить не может. Так ведь?.. Мужчина выше его на голову и шире, кажется, в несколько раз, но Узумаки все так же весело смотрит, стоя теперь напротив него. Потом внезапно притягивает к себе Учиху, руку которого так и не выпустил, целует. Мягко, неглубоко, почти холодно и при этом невыносимо нежно. Так, что в какой-то момент приходится бороться с желанием ему ответить. Но он побеждает эту забывшуюся часть себя, что хочет хоть на мгновение поддаться, что успела тысячу раз пожалеть о содеянном, что ждала, невзирая на страх, на прошлое, абсурдно верила в то, что это все еще он, Наруто, каким когда-то его все считали… Нет, поддаваться нельзя. Ничто уже не будет как прежде. Узумаки отстраняется, а мужчина молчит, снова поймав его взгляд и, кажется, Саске знает, что он там видит. Отходит в сторону, пропуская, и Наруто идет на выход, потянув Саске за собой, еще раз улыбаясь незнакомцу на прощание. А тот странно смотрит им вслед. На улице холодно, унылый переулок трущоб освещает один единственный фонарь, выхватывая и вход в бар, и часть закрытого магазина напротив. За кругом рыжего света, падающего на дорогу, пронзительно темно. Кажется, что стоит его покинуть, провалишься в бездну, полную тусклых разноцветных огней из редких светящихся окон. Зябко. Этот человек идет впереди, и Саске, наконец, ощущает страх. Такое привычное чувство… Некоторые думают, что он не боится, что после подобной работы каменеешь изнутри. Они не правы. Не будешь бояться – умрешь. Боится даже Узумаки, только не как все, чего-то своего. Эта непохожесть, чуждость того, что так хорошо, казалось, знал когда-то и пугает. Что с ним произошло? Когда его лучший друг, а потом тот, кто значил для него намного больше, стал таким? Саске не знает ответов на многие вопросы, но тщетно пытается отыскать. Потому что не хочется обращать внимание на предательский холодок под кожей. А мысли отвлекают. - Идешь? – бодро бросает Узумаки. Трудно сдвинуться с места, но как только попытаешься, оказывается, удивительно легко. Ноги ватные, в голове хаос. Он никогда не боялся идти один посреди пустой ночной улицы, но не ходил, потому что судьбе на рожон лезть тоже некрасиво. Сакуры больше нет. Той, что была между ними связующим звеном, первой и последней нитью, соединяющей команду: она их познакомила, она же справлялась о судьбе Узумаки после ареста. Потом отказали в доступе и ей. Интересно, Наруто сожалеет о ней? Скучает? Чувствует что-нибудь? Или это состояние – нечто иное, то, чего ему не дано понять… И хорошо. Как же он не хотел в свое время думать об этом, заталкивал подальше в течение слишком быстро пролетевших лет. И вот навалилось все сразу, обострившись до крайности за одну безумную ночь. Саске тащится следом, почти не разбирая освещенной редким электрическим светом дороги. Более глубокое осознание ситуации приходит постепенно. Он готов поверить, что Узумаки знает о нем все: где живет, что делает по выходным, какие передачи смотрит, что заказывает из дешевой забегаловки неподалеку. Так же, как знает все подробности проваленного его группой задания. Кроме некоторых. Теперь знает и эти. Почему тогда тащится к нему домой? Черт возьми, почему… Пусть уходит, идет куда захочет, делает, что захочет, только подальше. Как же Саске от всего устал. И от того, что многое знает наперед. Например, что Узумаки не уйдет. И в покое не оставит. Только не того, кто сдал его, отправил в подвалы на растерзание ведомственным психиатрам. На втором этаже тихо, повезло не пересечься с соседями. Саске порадовался за них. Мало ли, что здесь произойдет. Он теперь в бессрочном отпуске, пока не пройдут последствия «негативного воздействия на организм»… пройдут ли? Кто знает. Может быть, он уже одной ногой на пенсии. Неизвестно и то, что на уме у его старого знакомого. Есть вещи, которые не прощаются, что бы ни говорил Узумаки. Кто знает, может, утром его внутренности придется соскребать по всей квартире. Или когда там найдут тело… Снова отстраненно порадовался за соседей. Меньше жертв. Постепенно на смену первого удивления, растерянности и паники накатывало странное липкое спокойствие. Щелкнул замок и Узумаки отпер дверь в его квартиру, хотя ключи Саске сжимал в кармане. Квартира ведомственная: две комнаты – спальня и гостиная, кухня, ванная, относительно просторная прихожая и все это притом, что у него нет семьи. На жалование и обеспечение никто из отряда не роптал. У Сакуры была такая же. Она говорила, что здорово было бы жить здесь с семьей, которую хотела. После «несчастья» с Узумаки, как, не сговариваясь, они условно это назвали, она приглашала к себе постоянно. Сначала чтобы утешить, потом намекнула, но ему нечего было ответить, а она улыбнулась. Она хороший друг, человек, сослуживец… Была. Правильно ли он сделал, отправив тех, кто убил ее, на такую мучительную смерть? Из тех, которые устраивал на допросах Узумаки, после которых имевшего крепкие нервы Саске впервые рвало от увиденного в штабном туалете. После которых он начал понимать, с кем связался… Наверное, теперь не важно. Он все равно бы всех нашел. А Наруто плевал на безразличие, которое Саске испытывал теперь с таким достоинством. Неторопливо снял кроссовки и так аккуратно поставил их среди прочей обуви, как всегда любил хозяин квартиры. Повесил на вешалку куртку, стал расстегивать брюки. - Я ненадолго, – будничным тоном пояснил Узумаки, и нет, не скомандовал, дружелюбно предложил: – Повернись. Свет не включили, поэтому глаза с трудом привыкали к темноте. Наруто любил темноту… Пробрало только теперь. Саске послушно стал к стене около двери туалета, оперся о нее слегка дрожащими руками. Отстраненно подумалось, что, значит, сразу не убьет. Он убеждал себя, что был готов ко всему. И к этому тоже. - Что ты стал как при обыске, – засмеялся Узумаки, и было слышно, как расстегнулась его ширинка, – расслабься. С места Саске не сдвинулся, не пошевелился, а Узумаки и не ждал. Подошел сзади, расправился с его джинсами, спустил их до колен, потом передумал и заставил снять полностью. Только тут выяснилось, что Учиха не разулся. Наруто посетовал на заминку, присел на корточки, помог ему расшнуровать ботинки и сам снял. Потом пошел искать что-нибудь для облегчения процесса в туалет, а Саске почти спокойно подумал, что это был бы хороший шанс сбежать… будь у него дома кто угодно другой. Поэтому вместо планирования побега мужчина снова медленно прислонился к стене лбом, точно так же, как стоял. Только ли осознание невозможности уйти держало здесь, или все-таки чувство вины перед Наруто, от которого он, испугавшись, попытался избавиться, которое снова и снова приходилось оправдывать безжалостной необходимостью своего поступка? Кто знает. Слишком поздно. Он никуда не пойдет. Пусть хоть потому, что с такой головой после злосчастного задания не в состоянии далеко убежать. Узумаки вернулся быстро, поправляя свои болтающиеся штаны, слишком рано расстегнутые. В повседневной жизни он позволял себе бывать рассеянным, со временем это забылось и теперь воспринималось диковато. Наруто прижался к нему, и Саске ощутил контраст холодных влажных пальцев, неторопливо, по очереди в него проталкивающихся, с горячим щекочущим дыханием в районе шеи, из-за чего по телу пробежали неприятные мурашки. Стало не по себе. Он впервые занимался чем-то подобным не по желанию. Если подумать, сколько раз они делали это с Наруто? Было бы забавно, считай он в свое время. Наверное очень, очень много раз. Были среди них незабываемые, были и те, которые пролетели незаметными дежурными разрядками утром перед службой, вечером перед спокойным, мертвым сном, в душевой тренировочного зала… когда они так же, прислонившись к стене, стояли под струями горячей воды. Теперь все ощущалось совсем не так. Что-то изменилось, кто-то из них изменился, многое произошло и то время казалось сейчас далеким, почти счастливым сном. А тот, кто сосредоточенно дышал за спиной на его шею стал недосягаемым, чужим, но все еще хранящим отголоски чего-то теплого, близкого, олицетворением которого был его образ раньше. Саске давно ни с кем не был. А Наруто был осторожен так, как будто догадывался об этом. Зачем-то целовал его шею. Нежно, как любовника. Как раньше. Как всегда… Ему быстро надоел маленький вырез футболки, но вместо того, чтобы снять ее, мужчина взялся за ткань и коротко, спокойно рванул, с треском открывая себе доступ к плечам и спине для таких же неторопливых прикосновений. Интересно, откуда в нем столько силы?.. От этих касаний Саске почти знобило. Он все отчетливей понимал, что не хочет их – не так, не теперь – что они обжигают скользящим по телу холодком и пугают, а у него нет сил это остановить. Ни душевных, ни физических. Словно он правда мог заслужить такое постыдное ожидание расправы. Если бы только можно было заранее знать, как все обернется, если бы… то что бы он сделал? Разве смог бы что-то изменить? Неизбежное, тяжелое, только для них двоих. От того, к чему успел прикипеть душой, так просто не отделаешься. Даже если в Наруто этого осталось, или было с самого начала совсем немного. В груди сжалось то ли от страха, то ли от сожаления, пополам с горькой, полузабытой нежностью. Столько времени… Он скучал. Забыться на эти тягучие минуты оказалось выходом. Узумаки не прекращал свои ласки пока не почувствовал, что тело в его руках, наконец, отзывается на прикосновения. - Закрой глаза. Представь, что ничего не было, – почувствовал его влажный шепот Саске и удивленно распахнул глаза, словно мог обронить последние мысли вслух, – ничего нет. Только мы… И он представил. Потому, что хотелось поверить хотя бы ненадолго… Им обоим хотелось, ведь так? Только этой ночью, когда они хотели одного и того же. Пусть так, пожалуйста… Воздух вышел из легких усталым, протяжным выдохом, на мгновение оседая на стене конденсатом. Поровну удовольствия и боли. Он так давно не чувствовал Наруто в себе, рядом с собой, до такой степени близко. Изо всех сил старался забыть, но тело еще помнило, поддавалось, выгибалось навстречу, стоило выпустить его из стального захвата измученного сознания. Он забылся, растворился, отдался, был пьян, был сам себе не хозяин, потому что, возможно, ничто не будет иметь значения утром. А Наруто двигался до обидного осторожно, неспеша, наслаждаясь. И Саске становилось хорошо от мысли, что он ни с кем не был тоже, что пришел сюда, к нему, как к единственному… Выгнуло и накрыло неожиданно, но Наруто все продолжал мучительно медленно в него входить, чувствуя, как тело под ним потряхивает от изматывающе приятных ощущений на грани дискомфорта, пока не прижался еще крепче, всем телом, простонав что-то невнятное, обхватив руками и стиснув в своих объятьях до боли, выдавливая воздух, заставляя хватать его ртом. И вместе с полузабытым, постыдно желанным теплом внутри накатили блаженные секунды отсутствия времени, обстоятельств, мыслей. Саске чувствовал себя потерянным, окончательно, во всех планах выжатым. Поэтому, наверное, не чувствовал себя никак. Только он и испачканная спермой, немного нагревшаяся от тепла его тела стена. Из ванной доносился шум воды. Он не пошел в душ, зачем? Узумаки заставлять не стал, странно, вряд ли он собирался оставлять следы. Тогда что, поведет его посреди ночи к водохранилищу? А не все ли равно. И все же гадкая получится смерть. Не героическая на задании, некрасивая, бессмысленная, перепачканная в сперме Узумаки и красноречивом, порочащем остатки чести отсутствии следов сопротивления. Та неудобная для воспеваний смерть, подробности которой замолчат, тихонько закопав то, что от него останется. Если найдут. Пропавшим без вести в таких обстоятельствах остаться тоже не так уж плохо. Может, все же стоило обмыться… потом, когда он закончит. Но не было на это ни сил, ни желания. Холодные, отстраненные рассуждения, роившиеся в возвращавшемся сознании, разбавила неконтролируемая, непрошеная дрожь, и Саске окончательно сполз по стене, чтобы, сидя на полу, дожидаться решения своей участи. Было и жутко, и все равно. Никого больше нет. Нет Сакуры. Нет Наруто… нет его самого. Что он здесь делает, раз его нет? Хочет ли хоть кого-то из них себе вернуть, на что надеется? Всплыла в голове и зазвучала приглушенная музыка из бара, как навязчивое наваждение. Галлюцинация. Слишком реально, почти как преследовавшие бессонными ночами воспоминания… ее пустых глаз. Обычно Саске игнорировал эти симптомы, они были у всех, кто попал под воздействие оружия. Накатывало так правдоподобно, что казалось, будто музыка, как сейчас, к примеру, звучит на самом деле, потом проходило. Через какое-то время накатывало снова. Потерей координации или звоном в ушах. Вердикт – временно не годен. Хах, временно… Действительно, куда он теперь годен. Мусор, отработанный шлак, чуть раньше, чем предполагалось, вышвырнутый системой на свалку жизни вместе со всеми своими мыслями и чувствами, своей нежелательной человечностью, которые не положены хорошему солдату. Он холодно предполагал в свое время, что однажды так случится, но был ли готов?.. Может, так будет даже лучше. Узумаки решит за него все проблемы, сотрет тревоги и терзания парой красивых движений лезвия. И мысль об избавлении показалась спасительной. Ничего больше не нужно делать, только ждать, все решится само, избавив даже от элементарных мучений выбора. Но было нечто ужасное и в самом ожидании. Вместо воды чуть слышно зашуршала одежда. Узумаки вышел, активно вытирая полотенцем мокрые волосы. Все на его подтянутом, аккуратном, но мощном теле казалось свежим, как будто он сменил даже эту стандартную серую майку. - Очень по тебе скучал, – оторвавшись на секунду от своего занятия, сдержанно ласково посмотрел и снова продолжил вытираться. – Думал о нас каждый день. Ну, почти… Никак не мог выбрать, что с тобой сделаю, когда увидимся, – тон стал буднично ровным и едва ощутимо довольным, мужчина повесил полотенце и помог Саске подняться так, чтобы тот снова оказался у стены, только теперь к нему лицом, – …но одно знал точно. Перед этим я хотел заняться с тобой любовью. Поцелуи Узумаки были неглубокими, как он любил, неестественно нежными. От них снова бросало в нервную дрожь. Саске не отвечал, а Наруто не ждал, что ответит. Оторвался от губ нехотя, рукой плотно обхватил его лицо и развернул чуть в сторону, с наслаждением прижимаясь губами к щеке, другой рукой осторожно заправляя за ухо растрепавшиеся черные волосы и особенно жадно вдыхая воздух. - Как хорошо от тебя пахнет, – выдохнул Узумаки и точно так же, не отпуская, вкрадчиво пообещал: – Я их найду. Устрою все по высшему разряду. Помнишь, как я это делал? – слегка посмеялся, уверенно подтвердил: – Помнишь. Не забывай, хорошо?.. Скоро я вернусь. Контракт продлили надолго, время такое нехорошее, везде нужны мои таланты, – вздохнул, – а руки пачкать никто не хочет. Саске… Когда я вернусь, мы снова будем вместе, станем командой… В чем дело? – снисходительно заулыбался. – Не смотри так. Говорил же, я все прощаю. Начнем сначала. Последний поцелуй, уже более требовательный и жаркий, утонул в темноте вместе с удивленным, потерянным взглядом черных глаз. Что бы с ним ни делали, Узумаки окончательно слетел с катушек. Стало совестно и горько. Ведь это он, Саске, тоже приложил к этому руку. А Наруто как-то по-своему, но ведь тоже хотел все вернуть. Быть может, исправить… По-своему. Непонятно, чуждо. И он, Саске, должен вариться во всем этом? А не вариться не сможет. Потому, что это их общая боль, и друг без друга теряет смысл. За что?.. Может быть, он заслужил?.. - Выздоравливай, капитан. Скоро увидимся, – заботливо пожелал на прощание Наруто. Открылась дверь, пропуская слепящую полоску света из коридора, негромко захлопнулась. Снова стало темно. В голове шумело, в груди предательски давило, подкатывая к горлу, внутри, в животе, саднило постыдное ощущение, напоминавшее о том, как только что использовали его тело. И как ему нравилось. Наверное, это предел. Сколько же он натерпелся за всю свою жизнь, за последние месяцы особенно, но за почти прошедшую ночь… Что-то щелкнуло в голове, замкнуло, и вдруг он успокоился. Саске медленно поднялся, придерживаясь за стену. Сакуру не вернуть, Наруто не забыть и никак от него не отделаться, себя не оправдать, как бы они потом вместе ни обманывались, в какой бы жуткий цирк ни играли. Это все равно будет фарс, прелюдия к его собственному сумасшествию. Прошел в темную спальню, достал из верхнего ящика тумбочки пистолет, на ощупь проверил обойму, снял с предохранителя. Присел на кровать, не заботясь о том, что испачкает ее. Примерил дуло к виску, поколебался, вложил в рот, так же спокойно вынул, опустил. Ощущения странные. Как будто все должно было закончиться сегодня, но не закончилось, и приходится доделывать дело самому. Возмутительно. Хотя, быть может, он торопится… Вопрос интересный. Но подсознательно чувствовалось, что только сегодня вечером, только сейчас, во время этой странной апатии у него еще достаточно решимости, все еще в его руках. Чувствовал, что утром будет поздно. И уж тем более, когда вернется Наруто. Он даже не думал «если» - нет, только «когда». Снова навалится чувство вины перед ним и мерзкая, унизительная жалость к себе, уступая место тому непримиримому, сильному, что ценили в нем начальство и подчиненные, что делало его, капитана Учиху, просто Саске - собой. Все нужно тщательно обдумать. До рассвета еще несколько часов.