Стабильность

      Руки, прячущие под собой осунувшееся лицо, спасают хозяина от неминуемой гибели. Они холодные, периодически вздрагивают, но Хинтера никто не узнает. Все спешат, тащат за собой чемоданы и сумки, держат паспорта и бегут. Дима тоже бежит, только вот не на самолет.       С ним — ручная кладь и небольшая сумка, на которой болтается бирка аэропорта. В кармане — выключенный телефон. В душе — дикий холод, мертвые души. Цент за каждую смерть от слов Мирона — и можно было купить два билета до Берлина.       Дима сидит так несколько часов и думает о чем-то отвлеченном, старается думать об чем угодно, кроме как желании вернуться обратно в съемную квартиру и ждать там стабильно приползающего Фёдорова. Самолет в пять вечера, а стрелки на часах аэропорта едва ли равняются на двенадцать. Пять часов на то, чтобы подумать, сколько лжи прозвучало прошлым вечером, начиная билетом и заканчивая любовью. Ее отсутствием.       Билет был не на два дня вперед. Он был на завтрашний рейс, и Хинтер до сих пор не осознавал — сделал ли он нарочно эту оговорку или так вышло. Мирон, проснувшись около часа дня с дикой болью в шее и груди, позволил себе провести в постели еще несколько часов, планируя придти к Хинтеру к вечеру ближе, чтобы поговорить, успокоить и успокоиться самому.       Несколько часов — и Хинтер включает телефон на несколько минут, пролистывает текстовые сообщения и выключает, игнорируя «данного абонента, звонившего вам несколько раз». Абонент того не стоит, чтобы звонить ему. Абонент стоит в душе и пытается привести в порядок свою разбитую рожу, изрядно болевшую и опухшую после «веселой» ночи в компании алкоголя и таблеток, а после и пары уродов на выходе из бара. Абонент одевается только тогда, когда на телефон приходит сообщение и появлении другого абонента в сети.

Оба абонента упустили все свои моменты.

      Мирон стоит под окнами квартиры и ждет, пока Хинтер выйдет на балкон. Ждет долго и покладисто. Хинтер стоит перед трапом и смотрит на стекла, которые станут его единственными спутниками-связистами с реальными миром на несколько часов. Оба ждут чуда. Оба ждут ладони на плече и фразы «пойдем домой, здесь жутко холодно».       Когда Мирон осознает, что квартира пуста, Дима уже прикрывает глаза, чувствуя, как самолет разгоняется до нужной скорости. Удар в дверь — и Мирон в квартире. Удар по асфальту — самолет неслабо трясет и Хинтер сильнее стискивает подлокотники. У обоих — страх и паника перед неизбежным, что Димы больше никогда не будет.       Серые облака как чужие глаза — напротив, так близко и одновременно недосягаемо скалятся изгибами в иллюминатор с приоткрытыми шторками. «Откройте шторки», просит голос в самом начале. «Открой душу», просит голос в голове. Дима берет телефон и включает его, поставив режим «в самолете». Берет диктофон и записывает несколько строк, смотря на расчерченную дорогами землю в нескольких сотнях метров под собой.

На наших картах с возрастом всё больше точек, словно родинок на теле. Множество родинок.

      Множество родинок на плечах у Мирона, почти невесомых, невидимых, как мелкие брызги крови, которые Дима оставляет где-то на полу, ударяя раз за разом по телу и рукам. Брызги родинок на плечах, зацелованные настолько, что Диму удивляло, почему они до сих пор присутствовали на плечах парня.

Нам больно в прошлом, значит дорого прошлое.

      Мирону дорого прошлое хотя бы потому, что без него не было бы настоящего. Не было бы славы, алкоголя в безмерном количестве, известности, не было бы Мирона, если бы не прошлое. В пустой квартире ничего не напоминает о том, что здесь жил Хинтер, кроме едва уловимого запаха яблока, источающегося стенами. Фёдоров ложится на диван и закрывает глаза. Его накрывает ощущение нереальности происходящего.

Мы любим родных и близких, но не себя. Вот потому так трудно быть к ним близко.

      Дима уже не близко. Границы, аэропорты, машины, люди, родной язык, квартира, студия, картины. Все блекло, серо, пусто. Становится невыносимо грустно, Хинтер надевает перчатки, заправляет в тату-машинку черную краску и вбивает себе под кожу ебучий знак бесконечности. С чувством опустошения он покрывает этими знаками все предплечье, стискивая зубы и стараясь не вскрыть иглами себе вены и артерии. После срывается вновь и все испорченные бесконечностью татуировки забивает черной краской, сплошными стенами, блэкворком, оставляя только те места, куда пресловутый перекрученный овал не был влеплен. Он смотрит на руку пустым взглядом и безэмоционально вонзает в нее иглы с наконечника машинки. Кровь, телефон, звонок.       Мирон открывает глаза через несколько часов. Ощущение того, что все это пьяный сон, было невероятным и кружило голову. Парень пытался вспомнить вечер или ночь, когда приходил к Шокку трезвый. Приходил ли? К Шокку? Был ли Шокк вообще в Питере и с хуя ему здесь быть? Ни намека на пребывание здесь неделями, кроме запаха. Мирон распахнул каждую дверцу, ожидая увидеть там волчок, крутящийся бесконечно, но вместо этого — пустота. Пустая кухня, подоконник, балкон, кровать. По вискам стучит изнутри, Мирон стискивает затылок пальцами, усаживаясь посреди кухни. Абсолютно все

было

иллюзией.

      Мирон кричит. Долго и громко, впиваясь пальцами в жесткие волосы. Кричит, прячась в коленях, а после замолкает и долго и громко дышит, смотря перед собой пустым взглядом. Крик в горле замер, разрастаясь там и раздирая изнутри, расширяя рану-шрам посреди груди. Мирон пустой.       Хинтер все то, что требовалось для счастья. Мирон все то, что просто требовалось.

Мы к любой трагедии разыграем комедию.

      Фёдоров ложится на пол посреди кухни и звонит знакомому, называет адрес и просит принести несколько бутылок с выпивкой. Когда же его взгляд с потолка смещается на площадь под диваном, все пространство вокруг замирает и с треском лопается. Хортица ломает хребет Мирона, и требуется храбрость, чтобы коснуться пальцами ее стеклянной резьбы.

Влюбленный в Диму, но никогда этого не признающий.

      Смех наполняет кухню, и сквозь этот хаос мыслей в голове Фёдоров различает одну. Он берет телефон в руки и набирает номер.

— Алло, скорая? Здесь мужчине плохо.