Падать

      ДеБланк сжимает сухую узкую ладонь до боли — своей боли, колющей нестерпимо где-то в середине груди. У него в мыслях почти пусто, хочется одного: чтобы всё закончилось, только бы закончилось, уже не важно как, лишь бы руку эту не отпускать, и им позволили объясниться.       Фиор внешне спокоен, взгляд устремлён в одну точку, он не мигает уже добрых десять минут. ДеБланк уверен, он сам ведь не смежил век ни разу, смотрел не отрываясь на своего Фиора всё это время.       — Мы должны сдаться, — в который раз увещевает он тихо, но Фиор не отвечает, временами такой наивный его друг, с оленьими совершенно, трогательными своими глазами, со взглядом ребёнка, твёрже скалы сейчас, решительнее пламени.       — Нет.       — Фиор…       — Они накажут нас, ДеБланк, ты знаешь, — Фиор закусывает щёки и хмурится, и его глаза — лазоревые до прозрачности, так напоминающие о доме, влажные и серьёзные, вынуждают сердце ДеБланка пропустить пару ударов.       — У нас нет выхода, друг.       — Мне плевать. Мне всё равно.       ДеБланку не то чтобы тоже всё равно, главное, Фиор не должен пострадать, главное, чтобы он был в порядке. Чтобы они были вместе.       — Они разделят нас, разлучат. Мы больше не будем напарниками. Я не смогу так. Понимаешь?       — Я понимаю, милый, — он вкладывает в голос всю свою нежность, и это непросто, этой нежности у него в принципе припасено не так много. Сложно не грубить, не сквернословить, Фиор этого не любит. Фиор так долго повторял: «Ты просто расстроен, ДеБланк, тебе просто нужно отвлечься, пережить это, с нами всё будет в порядке, я с тобой».       Сейчас, кажется, они не верят в это уже оба. В номере их витает тягучий, дрожащий, густой страх, почти осязаемый, даже не так, он осязаемый, его чёрные нити липнут к лицу.       И, вот. Теперь ДеБланк абсолютно не представляет, что сказать.       А Фиору было вроде бы легко прежде, ещё там, на небесах, когда ДеБланк постыдно заливал трусость вином и жалел себя — у него всякий раз находились слова. Ему всегда доставало неистребимой любви, безропотного терпения на столь многие вещи сразу.       И здесь, на Земле, так же. Ему нравятся комиксы — и он будет зачитываться ими, отдавать им свою любовь с упоением, он будет дарить любовь бургеру, ухваченному в забегаловке на заправке, влюблённо есть мороженое и смотреть глупую развлекательную передачу по ящику так же.       Он будет любить его, ДеБланка, конечно, тоже, несмотря ни на что, и ему будет просто.       ДеБланку непросто, непросто любить что-либо, кого-либо, но Фиора почему-то легко. Ему легко держать его вот так за руку. Зато сложно не прильнуть к ней обветренными губами.       Легко наблюдать, как Фиор ест очередной возлюбленный свой хот-дог — сложно удержаться и не вытереть большим пальцем заботливо горчицу под носом, когда он щурится счастливо на солнце. Легко доставать ему глупые журналы, после внимать несуразице, которую он там вычитал — сложно противостоять любому капризу, не расцеловать ночью веснушчатое плечо в тусклом свете уставшего ночника. Легко слушать несносную музыку, от которой уши едва ли не скручиваются, как лепестки цветов в знойный день — сложно не пригласить его, восторженного, на танец.       ДеБланк помнит совсем недавнюю их жизнь подобно сну: у них был зал, их стол и небесная твердь, пронзительный карминовый цвет, место по правую руку от покинувшего их Господа, и он, разумеется, любил их дом, он любил их жизнь там, пусть они лишь адефи — для серафимов всего лишь инструменты, какая разница, если рядом был Фиор?       Трудно признаться себе, но он пьёт каждое мгновение тут, на Земле, в тесном номере этой грошовой гостиницы где-то на отшибе Техаса так, будто это его лучшая амброзия. Здесь, где Фиор часто улыбается, несмотря на всё дерьмо, и живёт, где касания ощущаются совсем по-иному: остро, опасно, восхитительно, ему впервые по-настоящему хорошо.       «Дай я поцелую тебя, Фиор, друг мой, обними меня, будь со мной, только не отпускай, будь мной».       ДеБланк смотрел сегодня утром в бескрайнее тяжёлое небо и не видел в нём больше дома. Его настоящий дом шёл с ним бок о бок, они оба знали, что всё кончено, что почти проиграли. И им даже, кажется, не было страшно.       — Я тоже без тебя не смогу, Фиор, — признаётся он тихо, и всё-таки безысходно, отчаянно целует его бледную руку, прикрыв глаза. — Мы всё исправим, я даю слово, я тебе обещаю. Всё будет хорошо.       Ложь?       Если они вернутся всё-таки (а есть ли другой выход?) клятая кучка самодовольных говнюков-серафимов вышвырнет их, конечно, в мгновение ока.       Фиор вздыхает, лбом касается его плеча.       Так ли страшно стать падшим, если есть куда падать? И (что важнее во сто крат) есть с кем?..