Гниль разделённого порока

Гниль. Иногда Генри Джекилу казалось, что в жилах созданного им существа вместо обычных телесных жидкостей течёт гной. В его хлипком теле нет разделения на вены и артерии, на голубые и алые сосуды, как нет в нём и не может быть сочетания противоположностей. Эта белая гниль, циркулирующая в воспалённом воображении доктора по телу его создания, могла разве что идти к его сердцу подобием материнского молока, порождённым благим намерением доктора вскормить это существо, и возвращаться столь же белесым мужским соком, густым и липким.

***

Гниль. Эдвард Хайд — рудимент, перед которым бессильна вся френология* и физиогномика. Это ископаемое чудище, прародитель всех животных тварей, это живой перегной, питательный для всех пороков тлен и гнильё. Если Джекил старался сохранить белизну своей репутации, то Хайд попросту был альбиносом в том, что касалось моральных ценностей. Днём Хайд нередко остерегался давать себе волю, — разумеется, настолько, насколько к нему применимо понятие сдержанности, — но ночью он всегда обретал активность, и тогда его душевная гниль, подобно пролитой крови, приобретала в свете луны дьявольскую черноту. Чернилами доктор Джекил писал конспекты своих просветительских лекций, и чёрным гноем писал мистер Хайд гнусную историю своего ночного существования. Они не были различны как чёрное и белое. К сожалению, они различались как две ипостаси чёрного и белого. Не как дуэт чернил и бумаги, где первые оскверняют вторую, а та принимает их и впитывает, а как две разных самостоятельных повести, которые можно сжечь — поодиночке или вместе — и смешать только таким образом, в огне. И только в смешении, в слиянии оба были серы. Как туман перед рассветом. Как грязь под ногтями выбивающей с утра половики соседской прислуги. Как сами эти половики, и как весь остальной этот холодный, больной и серый город.

***

Однажды доктор Джекил подарил мистеру Хайду цветы. Это были цветы, изъеденные паразитами. Порока не бывает без сатанинского изящества, а изящество мистера Хайда могло заслуживать только такого символа. Хайд принял этот жест с миролюбивым спокойствием; он стоял тогда напротив Джекила, пребывая в обычной для его природы и привычки сутулой позе, в потрёпанном и криво подогнаном сюртуке — по-прежнему не своём, с плеча доктора — и потёртом цилиндре, бессменном всегда, несмотря на бешеную скорость современных мод на шляпы. Кажется, это был худший головной убор Джекила ещё до того, как Хайд его присвоил. Низкорослый мужчина благодушно скалил крепкие кариозные зубы. Его гниль тянулась к доктору, будто была не субстанцией, а токами или декартовскими ду́хами*. Она жаждала получить своё. И Хайд был безумно привлекателен в этот момент для фетишизированного сознания доктора, и он незамедлительно притянул его к себе за пояс и впился губами и языком в зловонный рот. Эту подчёркнутую покроем сюртука талию он мог бы держать вечно. За счёт приталенного кроя силуэт Эдварда тоже получал черты неотъемлемого для порока изящества. Дополняли его и перчатки, скрывающие звериную поросль на маленьких, так часто жарко целуемых Джекилом руках.

***

Засаживая в зад Хайда по самый корень, доктор всегда с удовольствием прокручивал в голове все обжигающие вихри страсти, преследующей его в течение дня. Резко двигаясь, Генри надавливал на живот Хайда в области мочевого пузыря, что заставляло того шипеть от пронизывающего удовольствия. Нередко эта дыра была даже чистой, и тогда доктор не жалел сил, чтобы, щедро умащивая её своей слюной, подходящим эквивалентом грязи, исправить эту оплошность. Был ли то недостаток или совершенство, но обычно мистеру Хайду не требовалось иной стимуляции, кроме органа доктора внутри, чтобы излить сперму. И тогда доктор, страсть в котором ещё не угасла, был готов слизывать её с пыльного пола, совсем так, как он подчас, движимый тем же исступлением желания, облизывал застарелые пятна вина на одежде своего похотливого создания. Некрасивое лицо Хайда озаряла тогда самая блаженная улыбка, которая была бы лишена малейшего ехидства, если бы оно не коренилось в самой его натуре.

***

Когда, во втором приливе вожделения, Джекил припечатывает Хайда к полу, сжимая обманчиво безвольные бёдра мужчины, с мыслями, застеленными туманом — или, вернее, жгучим телесным паром — похоти, ему кажется, что он распят на живом кресте. Доктор Джекил не может и не хочет расстаться с мистером Хайдом. Отделив его от себя, он получил его обратно, и куда более полно. Пусть же, пусть Эдвард нежит и питает в гнойной ванне сладострастного порока нарывы своей души. Доктор Джекил считает, что противоположностей не существует. Это было бы парадоксально.