Часть 1
15 декабря 2012 г., 15:47
Мы не можем похвастаться мудростью глаз И умелыми жестами рук, Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять. Сигареты в руках, чай на столе, Так замыкается круг. И вдруг нам становится страшно что-то менять. © Кино
Солнце гасло — медленно, неторопливо, растворяясь в темноте. Дым вился над тлеющим кончиком сигареты, поднимался к потолку и ловил последние яркие лучи, отчего казалось, будто он пронизан изнутри розоватым светом. Гилберт заворожено следил, как танцует дым. Он старался слушать своего собеседника, но упорно не мог сосредоточиться. И даже тот факт, что с ним не разговаривали, а попросту угрожали ему, ничуть не спасал положение. Перед лицом помахали листком бумаги с полосами от складывания в четыре раза. Лист был испещрён ровным и красивым почерком с витиеватыми и длинными хвостами букв. — Так это о тебе здесь говорится? – Оскар вновь повысил голос. Гилберт вздохнул, и надвинул шляпу на глаза, спасаясь от листка бумаги, которым ему уже тыкали в нос раза два. — Не знаю я. Он всегда питал нежные и дружеские чувства к Аде Безариус, но сейчас почти ненавидел её. Девушку угораздило написать в письме дяде про цвет глаз объекта своих воздыханий, и почему-то эти глаза оказались именно «янтарно-золотистыми, как чайные розы в лунном свете у нас в саду». Гилберт сильно сомневался в том, что был способен заинтересовать Аду, и цвет глаз мог оказаться просто совпадением, но Оскар упрямо не желал ничего слушать. Ещё несколько минут, и либо Оскар вызовет Гилберта на дуэль, либо он застрелится сам, благо, причин предостаточно. И думать об Аде не хотелось совершенно — все его мысли занимал Оз. Точнее, то, что произошло утром. Оз был улыбчив и жизнерадостен, как всегда, но его глаза... В его зрачках Гилберт увидел нечто иное, незнакомое. Он и сам до конца не понимал, что именно так взбудоражило его во взгляде Оза, но сомнения разрешились сами собой, когда Оз, окончив завтрак, встал из-за стола, подошёл к Гилберту и дотронулся губами до его щеки, после чего, как ни в чём не бывало, ушёл, не объяснив своих действий. До обеда у Гилберта были дела, но когда он вернулся, то не рискнул заводить разговор на эту тему. А Оз словно играл с ним — делая вид, что совсем не замечает озадаченности своего слуги, просто взял его за руку. И вновь прежде чем Гилберт успел сообразить хоть что-то, Оз отстранился, выпуская чужую ладонь, и кинулся к шумевшей в коридоре Алисе. Спустя полчаса он снова зашёл к Гилберту, когда тот писал письмо брату — несколько коротких строчек с просьбой об информации. Гилберт думал, что Оз беспардонно попытается прочесть через плечо содержимое письма, но он уткнулся носом в его волосы, глубоко вдохнул и лишь затем поинтересовался — кому пишет Гилберт и о чём. — Эй, ты меня слушаешь? Гилберт вздрогнул и поднял глаза. Оскар выглядел опечаленным и расстроенным — похоже, весь его пыл разом улетучился, когда он понял, что распинается впустую. Сползшие к кончику носа прямоугольные очки с поблескивавшими в свете закатного солнца стёклами и приоткрытый рот придали Оскару совершенно детский вид. Как будто он и не взрослый мужчина, обросший бородой, а мальчишка, надувшийся на старшего брата. Гилберт не сдержался, и его губы тронула мимолётная улыбка. — Что с тобой, Гил? — поинтересовался Оскар, усаживаясь на диван напротив. Они находились в гостиной, и от всех предметов протянулись длинные тени. — Влюбился, что ли? — Я? Э... Нет, то есть, не совсем. В смысле... Оскар покивал с таким видом, словно осмотрел пациента, и теперь готов вынести вердикт. Гилберт смущённо замолчал, не зная, что говорить. Нельзя ведь напрямик заявить: «Твой племянник подаёт мне странные двусмысленные намёки, но я — всего лишь слуга, и вообще, может, я всё не так понял». Его сотрут в порошок на месте. Наверняка ведь Оскар и слышать ничего не захочет о невиновности самого Гилберта — решит прибавить к греху совращения его малолетней племянницы ещё и развращение единственного племянника. «Я прямо зло во плоти», — раздосадовано подумал Гилберт, накрывая лицо ладонью, свободной рукой вслепую стряхивая с сигареты пепел в пепельницу. — Ну же, расскажи мне, — Оскар откинулся назад, словно устраиваясь удобнее и готовясь слушать исповедь длиною в вечер. — Да нечего мне рассказывать. — На тебе лица нет. Выпьем? — Нет! — мгновенно вскинулся Гилберт. Если его попытаются споить, то он выложит всё, как на духу. Не стоит рисковать. Оскар — это не шутки. — В общем... один близкий мне человек проявляет ко мне внимание с неожиданной стороны, — говорить приходилось осторожно, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово. — Ах, вот оно что, — Оскар хлопнул себя по коленям и расплылся в широкой улыбке. — И кто она? — Это он, — мрачно поправил Гилберт. Повисла неловкая тишина. Гилберт, в надежде, что уж теперь-то от него отстанут, затушил окурок. Ткань плаща тихо зашуршала, когда он полез в карман за пачкой. Вытянув губами новую сигарету, он щёлкнул зажигалкой и прикурил. На краткий миг Гилберт даже понадеялся, что Оскар сможет посоветовать что-нибудь дельное — всё же, он был намного старше, а значит — мудрее, но эти надежды рушились с каждой секундой тяжёлого молчания. — Значит, — медленно проговорил он. Гилберт мысленно выругался — по его лицу невозможно прочесть, сердит ли он, или же разозлён, или, может, чувствует отвращение? — Это — мужчина? — Ну... — он задумался, сомневаясь, что Оза можно назвать мужчиной. Хоть ему уже двадцать пять лет, но физически он всё ещё пятнадцатилетний мальчик. — Да. — А он тебе нравится? А вот теперь Гилберт задумался по-настоящему глубоко. Оставаясь наедине с собой весь этот день, он старательно избегал подобного вопроса. Ведь Оз — его хозяин. Человек, которому он должен служить. Если рассматривать всё с этой точки зрения, то у него не должно быть сомнений — он должен просто делать, что велят, и не задавать вопросов. И принимать все эти жесты и взгляды, наполненные хитринкой, не забивая себе голову. Но вот сам Оз этому точно не обрадуется. Он мог сколько угодно злиться, если Гилберт отказывался взять его куда-то с собой, или не давал прочитать письмо, или ещё что-нибудь, и начать отдавать приказы, но он никогда не пожелает, чтобы его не только слуга, но и друг, делал что-то против воли. И уж тем более, если дело будет касаться... чувств. А есть ли они вообще — эти чувства? Может, Оз всего лишь развлекался от души, не больше, и откровенно веселился, видя растерянность и смущение Гилберта? А может, он вообще сам себе всё это выдумал, просто пожелав, чтобы Оз проявил к нему это внимание и принял обычное поведение за неправильное? — Ну вот, опять в облаках витаешь, — вздохнул Оскар. — Ну, так что? Ответь на этот вопрос, и всё станет проще простого. — Не станет, — буркнул себе под нос Гилберт. — Он — мой хозяин, я не могу... Он замолчал, задним умом сообразив, что сморозил. Отвернувшись к окну, Гилберт глубоко затянулся и выдохнул облако серого дыма, мысленно готовясь к расправе. Сумерки сгущались, перекрашивая золотисто-розовый цвет, оставивший свой отпечаток на каждом предмете в комнате, в призрачно-синий. — Так ты этого боишься? — наконец, произнёс Оскар. Он не стал кричать, не стал душить Гилберта или хотя бы просто угрожать, как бывало всегда в случаях с Адой. Гилберт бросил на него косой взгляд — Оскар смотрел куда-то в пространство, задумчиво поглаживая ровно остриженную бороду. — Я столько лет оставался его слугой, — глухо проговорил он, поднося ко рту сигарету и касаясь губами фильтра, но не делая новой затяжки. — Я... Почему ты молчишь, Оскар? Почему не говоришь, какая я сволочь, что посмел сбить твоего племянника с пути истинного? — Оз — мужчина, хоть и выглядит ребёнком, и он вправе сам решать. Пусть его решение и... несколько выбивается из общепринятых норм. Он всегда был эксцентричен. — Ну а мне-то что делать? Я растерян. Я не знаю, нравится ли мне то, что я вижу, или же оно меня пугает. Если я спрошу прямо, то выставлю себя посмешищем. — Ай, да ладно — тебе не привыкать, пол-Пандоры над тобой смеётся. — Неправда! — Гилберт сжал пальцы, и сигарета сломалась пополам. Чертыхнувшись, он отправил её в пепельницу, даже не затушив. — Только ты, Оз и чёртов Брейк. Тоже мне, нашли клоуна. — Не делай вид, что тебя это задевает — ты ведь только рад, если у Оза есть лишний повод смеяться. Гилберт промолчал. Сцепив пальцы в замок, он скрыл за ними нижнюю половину лица, блуждая взглядом по комнате и избегая смотреть на Оскара. Ему стало неловко — уж лучше бы он и не начинал этот разговор. Лучше бы промолчал. — Знаешь, что я скажу тебе, Гил? Ты — полный профан в романтике, — жизнерадостно заявил Оскар. — Мы мужчины. На кой чёрт нам романтика? — Гилберт всё же взглянул на него, и почувствовал, как от раздражения взгляд становится тяжёл, точно свинец. — Может, мне ему ещё и цветы подарить? — Нет, нет, не порти мне племянника окончательно, — махнул Оскар рукой. — И всё же, ты слишком спокойно это воспринял. Может, ты тоже... того?.. — Я? Гилберт вновь посмотрел на Оскара – внимательно посмотрел, и понял, что вновь ляпнул глупость. — Я могу посоветовать, скрепя сердце, одну простую вещь. Поцелуй Оза. Если вы оба отпрыгнете друг от друга, возмущённо отплёвываясь и побежите полоскать рот — значит, всё нормально, вы не потеряны для общества. Хотя, стоит мне представить, как ты... с Озом... фу. — Эй, умерь свою фантазию! — Да, я лучше буду думать о красивых юных леди. Гилберт поднялся на ноги. От всех этих слов на душе стало только тяжелее, а в сознании прочно укрепилось подозрение, что Оскар над ним просто издевается. Тем не менее, он посоветовал дельную вещь, вот только... Гилберт сильно сомневался, что у него хватит духу на нечто подобное. Слишком силён страх реакции Оза. Если он отшатнётся, и в его глазах будет читаться паника? Или если он засмеётся над ним? Гилберт всегда терпел его насмешки, и они ничуть не били по гордости и самолюбию, но в этот раз всё было иначе. — Спасибо, что выслушал, Оскар. — Не за что. Хотя, я всё же предпочёл бы увидеть вас обоих с девушками. А вот сам Гилберт себя совершенно с девушкой не представлял. Вся его жизнь была отдана одному — служению Озу. Так может, ему стоит взять себя в руки и перестать трястись от страха перед темнотой впереди? Разве это так плохо? Он ведь итак готов ради Оза на всё, и это не просто громкие слова. — Я боюсь перемен, — тихо сказал он, глядя в окно и словно обращаясь к вечеру, что мягким покрывалом укрывал город. Оскар не ответил, но Гилберт и не нуждался в ответе. Он стоял и смотрел, как гаснет небо, и как умирают последние лучи солнца. Лишь в одном в своей жизни он был уверен — в том, что за Озом упадёт в любые бездны. Так... разве это не есть своеобразная бездна? Ведь бездна не обязательно должна быть тёмной и пугающей своей пустотой. — Если что — обращайся, — бросил ему в спину Оскар, когда Гилберт направился к двери. — Ну, там... если Зарксис Брейк тоже какие намёки подавать станет... Гилберт сжал дверную ручку так, что та жалобно хрустнула. Он совсем не подумал о том, что будет, если Брейк пронюхает. Над Озом он измываться не станет, а вот ему самому несдобровать. Нужно попросить держать всё в секрете, хотя бы столько, сколько это возможно — пусть пожалеет психику своего слуги. Гилберт поймал себя на мысли, что размышляет не о настоящей проблеме, а о моментах будущего, и понял: он уже смирился с этой дикой и невероятной мыслью о себе и Озе как о чём-то большем, нежели просто друзья. Входя в свою комнату, в которой, как и ожидалось, отыскался Оз, он по-прежнему чувствовал растерянность и боялся, но и ощущал томящее предвкушение. Если он этого не сделает, то будет раз за разом возвращаться к этому моменту и жалеть. Он не хотел сожалений. Оз сидел прямо на столе и беззаботно болтал ногами. Кажется, он попытался поприветствовать вошедшего, широко улыбнувшись, но Гилберт закрыл ему рот поцелуем — слишком крепким, неумелым. От осознания того, что Оз уже целовался с той тупой крольчихой где-то внутри вспыхнул огонёк раздражения. Эта разительная перемена всего за какие-то сутки испугала куда сильнее, чем все странные намёки Оза и даже чем возможность его негативной реакции. Секунды казались тягуче-медлительными, и Гилберт готов был проклясть себя за то, что посмел это сделать. Но чужие пальцы впились в отвороты его рубашки и с силой притянули к себе ближе, и этот недвусмысленный намёк не понял бы лишь идиот. Оз целовался жадно, так, словно пил воду, измучавшись жаждой, пусть и столь же неумело и оттого — грубо. Гилберт упёрся обеими ладонями в столешницу, чтобы не упасть – либо чтобы не покориться желанию и не податься вперёд, не уронить Оза спиной на стол и склониться над ним. Вот теперь он чувствовал, что всё встало на свои места, что он действительно всецело принадлежит своему господину. Что-то слишком сильно опаляло душу, сжимало горло, отбирая кислород. Не выдержав, Гилберт опрокинул Оза на стол, прижимаясь к нему всем телом и чувствуя, как бешено колотится в рваном ритме его сердце. Ладонь нырнула под чужую рубашку, и пальцы обожгло жаром кожи. Это было нестерпимо — чувствовать его и слышать его шумное сбивчивое дыхание, распаляющее ещё сильнее. Раздался тихий щелчок, когда дверная ручка повернулась. Гилберт не сразу сообразил, что совсем не подумал запереть дверь. Он взглянул на раскрасневшиеся щёки Оза, который явно плевал на нежданного гостя — его зелёные глаза подёрнула поволока, и смотрел он отнюдь не в сторону двери; его рука беспорядочно шарила по бедру Гилберта, словно ничего и не произошло... Но в дверях стояла Алиса. Она смотрела на Гилберта, а Гилберт, из-под упавших на лицо спутанных волос — на неё. Он лихорадочно соображал, как объяснить всё увиденное Крольчихе и что делать, и дальнейших слов он ожидал меньше всего. — Тупая Водоросль, не ешь Оза!
