За холодной звездой

Но я всё прощу, если это ты. Владимир Набоков

Они вернулись в самый разгар бури, когда не каждый мореход выведет в море даже надёжный драккар, не то, что хлипкую лодочку. Когда пятеро братьев возникли в дверях общинного дома, с них ручьём стекала вода, но на лицах всех, кроме Ивара – его под руки поддерживали Уббе и Хвитсёрк – застыло самодовольство. Отложив шитьё, королева поднялась с высокого кресла и, прижав руку к груди, сделала несколько шагов навстречу им. - Бьёрн! Это сущее безумие! – взволнованно воскликнула она, пристально оглядывая сыновей. – Вы все могли погибнуть! – только Раннхильд заметила, как дрогнул голос Аслауг; только Раннхильд знала, как жарко молилась всем богам её мать в эти тягостные для неё дни неизвестности. Старший из сыновей Рагнара неуверенно покосился на братьев. Уббе сказал за него: - Мы ждали более тёплого приветствия, мать. Аслауг хотела ответить, но тут Ивар, продолжавший безвольно болтаться в сильных руках братьев, дёрнулся и воскликнул зло, яростно: - Да пустите вы меня наконец! Уббе и Хвитсёрк тотчас же выполнили его просьбу, и юноша ничком упал на пол под дружный хохот собравшихся воинов. Раннхильд тихонько хихикала, глядя, как краска унижения и негодования разливается по его лицу. - А тебе, Ивар, следует поучиться благодарности, - тщетно пытаясь скрыть улыбку, назидательно проговорил Бьёрн. Никто из собравшихся не заметил, как сошлись на переносице тонкие брови королевы; порой это был единственный знак того, что всегда сдержанная Аслауг в бешенстве. Ивар, её младший исстрадавшийся сынишка был её болью, слабым местом в её идеальной броне, только вот теперь он всё время ускользал из-под её защиты, тянулся к миру, к которому был не готов. Ни одна мать, должно быть, не молилась так пылко, как она, умоляя богов показать ей участь, какую они уготовили Ивару. Сама же Аслауг инстинктивно знала, что ему суждена необыкновенная судьба – только она всё равно оставалась для неё загадкой; Ивар же не желал смиренно ждать высот, какие предрекала ему мать, он хотел стать воином, как отец, как братья, упрямо игнорируя своё увечье. Её сердце тяжело переносило это своенравие младшего сына, но ещё больнее было, когда над Иваром принимались смеяться его собственные братья. - Довольно! – предотвращая последующие насмешки, она шагнула вперёд. В её движении была неосознанная попытка заслонить сына от несправедливости окружающего мира, но он не пожелал принять от неё даже такой малости – опираясь на руки, Ивар отполз подальше от матери, пристроившись у одной из низких скамей. Понимая, что на неё смотрят старшие сыновья, её пасынок, воины, ходившие в походы с Рагнаром и Бьёрном, Аслауг натянуто улыбнулась. – Вы промокли, устали, замёрзли и, должно быть, голодны. Вам нужно отдохнуть, а мы жаждем послушать о ваших приключениях. Рассказывать, в сущности, было не о чем, кроме весьма удачной охоты. Отхлёбывая эль из рога, Хвитсёрк пожаловался: - Мы даже не смогли поднять из берлоги медведя, а о шатуне и говорить нечего, - всем четверым сыновьям Аслауг не давал покоя давний подвиг Бьёрна, и каждый из братьев втайне лелеял надежду однажды в схватке одолеть медведя-шатуна. - Это и к лучшему, - мягко улыбнулась Аслауг. – Нам только шатунов не хватает. А ты, Бьёрн, позабавился? Парень молча взглянул на мачеху, медленно жуя краюху хлеба. Аслауг прекрасно знала, зачем на самом деле он отправился в охотничьи земли, а Бьёрн знал, что она знает. И знал, что, как любая женщина, она тяжело переносит известие о том, что где-то там, пусть и за морем, у неё есть соперница, а у её сыновей – соперник, претендующий на любовь их отца и кусок одаля. Он подумал о том, что теперь, наконец, Аслауг ощутит то, что когда-то по её вине чувствовала его мать, но радости Бьёрн не почувствовал. За годы, проведённые рядом с этой женщиной, он научился видеть в ней не соперницу Лагерты, а жену своего отца и мать братьев и сестры, без которых Бьёрн не представлял свою жизнь. - Добыл пару волков, - равнодушно пожал плечами он, - Раннхильд на шубу. - У меня уже есть, спасибо, - девушка показала ему язык. Королева покачала головой, но улыбку сдержать не смогла; парни отозвались на выпад сестры громким хохотом. - Об отце ничего не слышно? – вдруг спросила Раннхильд. Смех оборвался, за столом повисла тягостная тишина. Бьёрн, поджав губы, избегал смотреть на сестру и Аслауг. Они расспрашивали о Рагнаре каждого встречного путника, но в эту пору заметённые снегом тропы были пустынны, а те, кого они встречали, ничего не слышали о своём конунге и лишь сочувственно пожимали плечами. - Нет. Аслауг посмотрела на него с непередаваемым выражением лица, и парень смутился ещё больше. Ему так хотелось вернуться в Каттегат с вестями о Рагнаре, так хотелось снова увидеть отца, обнять его и наконец сложить с себя ношу, которую делил с королевой. Бьёрн даже полагал, что никто в семье Рагнара не жаждет возвращения конунга, как он, но теперь, глядя на расстроенное лицо Раннхильд, понял, что остальные ждали его ещё больше. За столом воцарилось тягостное молчание, лишь негромко потрескивал в очаге огонь. Ивар залпом допил свой эль, и сжал окованный серебром рог в ладони так сильно, что, казалось, он вот-вот треснет. Аслауг знала нрав младшего сына и силу его гнева, который, казалось не покидал его с самого рождения, и понимала, что Ивар вот-вот разразится проклятиями в адрес отца, а затем парни будут до утра пить и взывать к Рагнару, предавшему их, и к богам, прося их вернуть им отца; а потом, когда весь эль будет выпит, они разложат перед собой карты с потрескавшимися от времени и солёных ветров красками и станут планировать весенние походы, хвастать друг перед другом количеством врагов, которых убьют, и добычей, которую захватят. Она так хорошо всё это знала – такие хмельные беседы велись за длинными столами всякий раз, когда женщины вставали из-за них, возвращаясь к хозяйству и детям. Ещё Аслауг знала, что Раннхильд всё бы отдала, чтобы только посидеть с братьями и получить позволение плыть на одном из их кораблей за море, к далёким неизведанным берегам, за славой и добычей. А она хотела видеть дочь королевой, а не воительницей. Королева поднялась из-за стола. - Идём, Раннхильд, - её слова прозвучали ненавязчиво, но в них чувствовалась непреклонная твёрдость, которую, конечно же, заметила девушка. В голубых глазах её мелькнула обида, но всё же она послушно поднялась со своего места и последовала за матерью. Её раздирало желание остаться с братьями, потому что чутьё подсказывало Раннхильд, что было что-то, чего они не сказали при всех. Зависть ядовитыми клыками впилась в сердце девушки, и она в который раз пожалела, что родилась девчонкой. Будь она парнем, таким же сильным, как Бьёрн, и таким же свирепым, как Ивар, разве кто-то, даже мама, посмел бы ей указывать? У занавешенной вышитой занавесью двери в комнату, где её ждала пустая холодная постель, Аслауг остановилась и ласково прикоснулась к щеке девушки; от этого прикосновения весь гнев Раннхильд испарился, как капля воды в жаркий день, и она снова почувствовала себя совсем малышкой. Девушка смотрела вслед матери, пока занавесь не скрыла Аслауг от неё, а затем прошла в свою комнатку и улеглась на узкую лавку, свернувшись калачиком под меховым одеялом. Сон пришёл быстро, но вскоре Раннхильд снова проснулась. Сквозь занавесь, отделявшую жилые комнаты от общего зала, она увидела смутные очертания братьев, всё ещё сидевших у огня. В первое мгновение ей хотелось снова смежить веки и отдаться сновидениям, но затем девушка поняла, что это отличная возможность окунуться в мир её братьев, воинов и мореходов; мир, о котором ей оставалось только грезить. И Раннхильд быстро выбралась из-под одеяла, накинула поверх рубахи плащ и, ступая босиком по холодному полу, выбралась в общую комнату. Мороз, просочившийся в щель под тяжёлыми дверьми, полоснул её по голой коже, и девушка на цыпочках тихо, словно тень, подскочила к очагу и уселась на лавку, подобрав под себя ноги. Братья удивлённо воззрились на сестру. - Разве тебе не полагается сейчас спать? – поинтересовался Уббе. Девушка насупилась. - Не хочу я спать. Я хочу, чтобы вы рассказали мне об охоте. И о своих планах тоже. Бьёрн едва не поперхнулся элем. - О наших планах? О чём ты, Раннхильд? – когда он говорил, голубые глаза его смеялись, и она с досадой поняла, что он видит в ней всего лишь несмышлёную малышку. - Наш брат. Тот, что в Уэссексе, - пояснила она, переводя недоумённый взгляд с одного брата на другого. Они же смотрели на неё так, словно не понимали, о чём она говорит. – Разве вы собираетесь оставить его там, у христиан? – ответом ей служило молчание, повергшее девушку в ужас. Забыв о холоде, она вскочила на ноги. – Он сын нашего отца и заслуживает того, чтобы жить здесь, среди нас. Подумайте вот о чём: отец хотел бы, чтобы мы это сделали… Даже если его больше нет в живых… - она едва не поперхнулась этими словами, но твёрдо решила продолжать до тех пор, использовать любые слова, чтобы вразумить братьев. Но договорить ей не дали: Ивар грохнул по столу кулаком так, что на миг Раннхильд показалось, что этот резкий звук разбудит их мать. - Хватит! Мы не знаем, чего он хотел бы, а чего – не хотел, - наклонившись к ней, раздельно и чётко проговорил он, и в каждом его слове были ярость и боль, - потому что он оставил нас. Бросил. Так же, как и другого своего сына, того, о котором ты так печёшься. Забудь о нём, слышишь? Мы должны заботиться только о себе. От возмущения и обиды на то, что Ивар так с ней говорит, она словно онемела и медленно опустилась обратно на своё место. Юноша хотел сказать что-то ещё, но Бьёрн перебил его. - Прекратите! – его голос звучал тихо, но твёрдо. – Я не желаю больше слышать этого, поняли? Наш отец… - он на миг опустил голову и тяжко вздохнул. – Рагнар поступил так, как считал нужным. Если боги будут милостивы, однажды он вернётся в Каттегат, если же нет… Думаю, Раннхильд права: нам стоит вернуть нашего брата сюда, где ему и место. Или хотя бы взглянуть на него. Я и сам думал об этом, - он обвёл взглядом братьев: Сигурд выглядел заинтересованным, Уббе и Хвитсёрк – встревоженными, а на лице Ивара было написано откровенное недовольство. Некоторое время за столом царило молчание. Отхлебнув еще эля из рога, Хвитсёрк вытер губы рукавом и прокашлялся. - Что ж, пожалуй, это будет интересное путешествие. Надеюсь, наш братец оправдает наши ожидания. Бьёрн усмехнулся. - Правда, я не уверен, что люди пойдут на это: один мальчишка – это довольно скудная добыча. - Особенно когда за него ничего не выручишь, - буркнул Ивар, принимая из рук Уббе рог. - Это за тобой-то? – смеясь, посмотрел на старшего брата Уббе. – Пойдут, непременно пойдут. Они пойдут под твоими парусами, Бьёрн, даже если ты направишь свои корабли прямиком в Хельхейм*. Он невольно улыбнулся, когда четыре ладони одобрительно похлопали его по спине. Бьёрн знал, что воины Каттегата слушаются его беспрекословно, но это повиновение было для него и вполовину не так важно, как одобрение братьев. По правде сказать, ему не очень-то улыбалось снова плыть к туманным берегам Уэссекса за незнакомцем, который, быть может, и знать-то их не захочет. Его главной мечтой был Рим – далёкая тёплая земля, изобилующая диковинными фруктами, серебром, золотом, драгоценными каменьями и дорогими тканями. Снова взглянув на разложенную перед ним на столе карту, он подумал о том, какой же долгий морской переход лежит между ним и Римом – полмира, а то и больше. Но он не боялся: за его плечами уже были долгие походы в Уэссекс и Франкию, и каждую весну они совершали набеги к лесистым берегам Гардарики**. Многим этих походов, в которых они захватывали серебро и бронзу, мясо, мёд, пиво, зерно, меха и рабов, было довольно, но Бьёрна уже давно не привлекала эта земля русоволосых земледельцев и деревянных городов. Он мечтал о большем, но эту мечту, похоже, снова приходилось отложить. Наступившую тишину нарушила Раннхильд. - Я…я тоже пойду с вами, - воспользовавшись единодушием братьев, несмело проговорила она. Пять пар голубых глаз изумлённо воззрились на неё. Первым засмеялся Сигурд. - Ты, должно быть, шутишь? Она насупилась. - Вовсе нет, Сигурд. Я не хуже вашего умею управляться с мечом, да и с корабельными снастями справлюсь, - это было довольно опрометчивое заявление, но отступать девушка не желала. – В конце концов, он и мой брат тоже. Старший из братьев снисходительно улыбнулся Раннхильд. - Надеюсь, ты понимаешь, что это невозможно? Аслауг никогда… При мысли о материном гневе она смутилась, однако желание следовать за братьями превозмогло и смущение, и даже страх. - Уверена, мама будет только гордиться мной. - Она была бы тобой горда, если бы ты научилась, наконец, сносно вышивать, - смеясь, поддразнил сестру Сигурд. - Что, если мой удел не игла, а меч, а? Ведь Лагерта же стала знаменитой воительницей и даже ярлом! Так что, как видишь, я не так уж многого желаю – просто отправиться с вами в поход. Глядя на сестру, Уббе насмешливо приподнял светлую бровь. - Лучше тебе не говорить этих слов маме, ладно? Видя, что их разговор перетекает в бестолковые препирательства, Бьёрн стукнул кружкой по столу, привлекая к себе внимание. - Хватит вам уже. Ты, Раннхильд, должна понимать, что твоё участие в походе почти невозможно, - как и Ивара, и ему следовало сказать брату об этом, но слова не шли с языка, и Бьёрн сконцентрировал всё своё внимание на сестре. – Я поговорю с Аслауг, потому что я знаю, на что ты способна – и на что вообще способна женщина в бою, но ничего не обещаю. А сейчас всем пора в постели – уже почти рассвет. Утром я объявлю о своём решении людям, и только тогда мы сможем решить, что делать. Братья ответили ему ворчанием: спать им совсем не хотелось, а решение Бьёрна о скором походе в Уэссекс здорово взбудоражило их. На живущего на чужом берегу брата им было, в сущности, наплевать, но новые неизведанные земли манили к себе. Уббе и Хвитсёрк были с Рагнаром и Бьёрном во Франкии, когда были ещё совсем мальчишками; Сигурд много раз видел Гардарики; но Ивар из-за своего увечья был вынужден всё это время проводить дома с матерью и Раннхильд. Королева, конечно, была довольна, но юноше отчаянно хотелось отправиться в плаванье с братьями, хотя бы в самое незначительное, и он снова и снова изводил себя тренировками на пустынной окраине Каттегата, где никто не мог видеть его ярости, отчаяния, боли и слёз; иногда компанию ему составляла сестра, тоже втайне от матери учась владеть клинком, и они вместе мечтали о том, как отправятся в какое-нибудь дальнее плавание. Сейчас Ивар дал себе клятву во что бы то ни стало присоединиться к затевавшемуся походу Бьёрна в Уэссекс и, когда Уббе и Сигурд подхватили его под руки, чтобы донести до постели, он встретился взглядом с Раннхильд и в её глазах прочёл ту же самую решимость, какую чувствовал в себе.

***

Несмотря на то, что Аслауг не слишком улыбалось заполучить под свою крышу побочного сына Рагнара, оспаривать решение Бьёрна она не решилась. Ко всему прочему этот поход сулил славу её сыновьям и обогащение людям Каттегата, потому что заскучавшие за зиму воины едва ли ограничатся вызволением Рагнарова сына. Так или иначе, предложение Бьёрна было встречено с величайшим одобрением, если не с восторгом. И Каттегат ожил, словно очнувшись от зимней спячки. Флоки явился к Бьёрну раньше, чем до него успели донести весть – почувствовал, что затевается новый поход и, на взгляд Аслауг, словно бы помолодел. После того, как умерла его дочка, а Рагнар пропал, только набеги да корабли доставляли радость ему, возвращали к жизни; вот и теперь он метался среди молодых корабелов, отчаянно жестикулируя и отдавая какие-то отрывистые распоряжения, но на лице его сияла неподдельная радость. Оглянувшись на Хельгу, королева заметила, что она следит за мужем со взволнованной улыбкой, и почувствовала, как тёплая волна радости затапливает её сердце. Во всём Каттегате только два человека не пребывали в таком радостном возбуждении: Раннхильд, которой, как и предсказывал Бьёрн, мать строго-настрого запретила даже думать о морском путешествии, и Ивар, которого постигла та же участь. Мать осталась глуха к его просьбам, уговорам, угрозам, к его ярости – боги, он даже молил её, но она настояла на своём! А Бьёрн, попросивший о нём, получил от королевы яростную отповедь и с тех пор только беспомощно разводил руками в ответ на все просьбы Ивара. Мрачные и нелюдимые, брат и сестра всюду таскались за старшими братьями, желая участвовать во всех приготовлениях и хотя бы так почувствовать прелесть приключений, которые им не суждено познать. В один из таких серых ветреных дней, когда Каттегат был охвачен суетой, на пригорке на окраине поселения остановился, тяжело опираясь на посох, путник в плаще из шкуры бурого медведя. У него были пронзительные голубые глаза и тронутая сединой длинная борода, а над плечом в тусклом свете зимнего дня поблёскивала крестовина меча. Он с интересном оглядел Каттегат сверху вниз, прищурился, приглядываясь к чему-то, и быстрым пружинистым шагом, выдававшим в нём ещё не старого человека, зашагал туда, где большим прямоугольником в центре селения выделялся дом конунга. С каждым шагом сердце в его груди стучало всё громче, а когда до его ушей долетели возбуждённые голоса молодых викингов, споривших о чём-то на крыльце длинного общинного дома, он, повинуясь внутреннему импульсу, сбросил медвежью шкуру, откинул капюшон, скрывающий его лицо. Разговоры вокруг него стали потихоньку стихать, кто-то, заглянув ему в лицо, немел от удивления, а кто-то разражался приглушёнными проклятиями, но группа на крыльце – пятеро юношей, один из которых был калекой, и светловолосая девушка – продолжала самозабвенно препираться. Они бы, должно быть, так ничего и не заметили, если бы воцарившаяся вокруг них тишина не привлекла бы их внимание. Словно по команде, они одновременно обернулись и застыли, словно увидев призрака. Спустя секунду, девушка вскрикнула – не то испуганно, не то радостно – и прижала ладонь ко рту, а калека соскользнул с невысокого пня, на котором сидел до того, и, по-змеиному скользя по земле, направился к нему. Толпа расступилась перед ним, а его братья и сестра молча следовали за ним. По лицу Бьёрна трудно было что-нибудь прочесть, трое его средних сыновей хмурились и недоумённо переглядывались, но Ивар был для него открытой книгой – яростный, злобный, в равной степени любивший его и ненавидевший. Синие глаза его сверкали, когда он замер перед отцом. - Ты! – рёв юноши, должно быть, достиг небес над Каттегатом. – Ты! В этом восклицании было столько боли, ненависти, угрозы, мольбы и восхищения, что весь мир на миг перестал существовать для Рагнара. Он опустился на корточки, чтобы его глаза оказались как раз напротив глаз сына, и мягко сказал: - Здравствуй, Ивар, - собственный голос показался Рагнару до странности чужим, а имя сына на устах – до невозможности непривычным. Юноша, кажется, онемел от неожиданности: слов у него не было, всё говорили за него его глаза – укоряли и просили никогда больше не оставлять его, обещали прощение и вечную ненависть. Братья, впрочем, быстро пришли ему на выручку. - И это всё? – даже не пытаясь скрыть неприязнь, спросил его Уббе. – «Здравствуй, Ивар» - всё, что ты можешь сказать нам после стольких зим?! Рагнар переводил взгляд с одного сына на другого, но на их лицах застыло одинаковое выражение презрения, смешанного с обидой. Даже Бьёрн был разочарован им – его старший сын, его опора, его надежда, его лучший воин и ближайший соратник; даже на лице Раннхильд – его маленькой нежной девочки – застыла воинственная обида. Он был не настолько глуп, чтобы ждать слишком тёплой встречи, но всё же такой холод оказался для него полной неожиданностью. И он ответил им: яростью на ярость, обидой на обиду, обвинением на обвинения. - Ненавидите меня?! – выкрикнул он, не мигая глядя на вставших стеной детей. Меч Рагнара со свистом вылетел из ножен. – Тогда возьмите этот меч и убейте меня! Слышите?! Кто из вас хочет быть конунгом?! – с этими словами он схватил меч за лезвие и, не обращая внимания на обжёгшую ладонь боль, протянул клинок сыновьям рукоятью вперёд. – Ну же, Уббе! Или ты, Хвитсёрк? Не хочешь быть конунгом? А, Сигурд? Хотите вы, чтобы вашим конунгом стал Змей-в-Глазу?! – обратился он к молчаливым воинам, обступившим их со всех сторон. – Или, может быть, Раннхильд возьмёт этот меч, и вами станет править женщина? Скрипнула входная дверь дома, и на пороге появилась королева в сопровождении Хельги. Молча глядела Аслауг, как неистовствует её муж, как отмалчиваются дети, как гнев сползает с их лиц, сменяясь румянцем смущения. Рагнар заметил её, и на его лице мелькнула улыбка; женщина же лишь сдержанно кивнула ему, словно он не отсутствовал много зим, а всего лишь вернулся с недолгой охоты. Бьёрн выступил вперёд, примирительно вскинув руку. - Убери меч, отец, - встретившись взглядом с Рагнаром, он невольно улыбнулся: радость от долгожданной встречи затмила всякую обиду. Он чувствовал гнев младших братьев, даже не глядя на них, но и они уже стали остывать. Ярко горящий взгляд Ивара стал чуть менее воинственным, а непроницаемые маски, которые надели на себя Уббе, Сигурд и Хвитсёрк, треснули, когда любовь и тоска по отцу превозмогли. Но первой всё-таки опомнилась Раннхильд. Всхлипнув, она метнулась мимо братьев, мимо протянутой к ней руки Сигурда, к Рагнару, забыв о занесённом им мече. Клинок со звоном упал на промёрзшую землю, когда мужчина прижал к себе дочь, оставляя на кожаном плаще Раннхильд кровавый след от раны на ладони. Девушка повисла у него на шее, и он почувствовал её горячие слёзы. Ему пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться, как безумец, или чего доброго не заплакать самому на глазах у своих людей. - Ты стала такой красавицей, моя милая, - прошептал он и почувствовал, как дочка улыбается. Ледяная корка на его сердце таяла под слезами Раннхильд: Рагнар понял, что прощён. Пусть пока только ею, пусть его сыновья будут всё так же дуться на него и отвечать на приветствие мрачным молчанием, но он достучится до них, разобьёт ледяную стену, что выстроил сам по собственной глупости, снова завоюет их. Он получит своё прощение, чего бы это ему ни стоило. ___________________________________________________ *Хельхейм - в германо-скандинавской мифологии один из девяти миров, мир мёртвых, в котором властвует Хель, аналог христианского ада. **Гардарики - древнескандинавское название Руси и древнерусского государства, буквально «страна городов».